Гондурас Honduras

Почему мы выбрали Гондурас?

По нескольким причинам — и все они, если честно, были не столько про географию, сколько про усталость. Про то чувство, когда современная цивилизация становится слишком… удобной. Слишком гладкой. Слишком предсказуемой. И при этом иногда —разрушающей. Постоянный шум, перенаселение, невероятно напряженная раьота, … Как будто тебе предлагают мягкое кресло в комнате, где медленно горит дом.

Нам хотелось сбежать подальше.

Гондурас оказался идеальным кандидатом на роль «побега». Здесь всего чуть больше восьми миллионов человек. И на десятки квадратных километров приходится один-единственный житель — и ни намёка на промышленность, ни на привычный городской шум, ни на ощущение, что человек уже всё захватил и распланировал.

Там — первобытная природа. Настоящая. Та, которая не старается быть красивой для туристической открытки, а просто существует: мощно, равнодушно, свободно.

Есть места, куда растаптывающая нога человеческая, кажется, так и не добралась. И, что особенно удивительно (и приятно), примерно треть страны — это охраняемые государством заповедники. Именно туда мы и собирались: туда, где можно услышать, как звучит мир без нас.

Но, конечно, дело было не только в природе. Гондурас — это ещё и первая, так называемая, «банановая республика». Страна с историей, где политика, деньги и фрукты когда-то переплелись так тесно, что до сих пор хочется спросить: «А вы точно это всерьёз прожили?»

И, наконец, третья причина. На территории Гондураса живёт удивительное сообщество — гарифуна. Народ со своей культурой, музыкой, ритмами и способом существования, который не вписывается в привычные туристические сценарии.

Преобладающее население страны — потомки бывших рабов, а также смешанные группы: креолы (смесь индейцев и европейцев) и мулаты (смесь европейцев и африканцев). В большинстве — испаноязычные, иногда говорят по-английски, но скорее из необходимости, чем из любви. Люди здесь часто невысокие, сухощавые, быстрые, как будто приспособленные к жаре и к жизни, где много ходят пешком и мало сидят на мягких диванах.

Но гарифуна — совсем другое.

Это потомки африканских рабов, и внешне они производят впечатление почти мифическое: очень тёмная кожа, жилистые, поджарые тела, лица, в которых читается упрямая сила. Они говорят на смеси испанского, английского и французского — хотя, если честно, эти языки там иногда узнаются с трудом. Скорее как дальние родственники, которых ты вроде бы должен помнить, но не уверен.

Я, например, понимала их речь с трудом — больше угадывала по интонации и жестам, чем действительно понимала.

Нам рассказывали, что когда-то они сознательно использовали свой собственный язык, чтобы хозяева не могли их понять. И это — одна из тех деталей, от которых внутри что-то холодеет: как будто ты вдруг слышишь, насколько изобретательной может быть желание быть хотя бы чуть свободным даже в самых нечеловеческих обстоятельствах.

Гарифуна почти не смешиваются ни с белыми, ни с индейцами. Их культура держится отдельно — и в этом есть что-то редкое, почти невозможное в южной и центральной Америке, где население смешивается, переплавляется, растворяется и создает новые сплавы.

Их культура действительно уникальна. Но сильнее всего меня поразили танцы.

Вся Латинская Америка, как мне казалось раньше, танцует примерно одинаково: плавно, чувственно, откровенно сексуально — с тем самым гипнотическим движением бёдер, которое, кажется, встроено в генетический код региона. Там даже маленькие дети двигаются так, будто у них за плечами уже двадцать лет ночных фестивалей и разбитых сердец.

Белым людям, увы, это даётся хуже. Я говорю это как человек, который пытался — и не раз.

Но гарифуна танцуют иначе. Совсем иначе.

Их движения — мелкие, сотрясающие всё тело, грубоватые, очень мощные. Это не про изящество и не про кокетство. Это про силу. Про ритм. Про что-то древнее-уникальное.

Я не знаю, как это описать точнее. В какой-то момент мне показалось, что там есть что-то от кундалини (если вы понимаете, о чём я), что-то от индейских воинских танцев, что-то языческое, незнакомое — и при этом абсолютно органичное.

Мы смотрели это действо на берегу океана: под бой барабанов, под шум прибоя и потрескивание огромного костра. И в какой-то момент мне стало ясно — это не «шоу для туристов». Это — язык. Если тебе дано, ты поймешь.

Никто из присутствующих не смог повторить движения. Даже ребята из нашей группы, которые профессионально занимались латиноамериканскими танцами, старались изо всех сил — и всё равно выглядели так, будто пытаются расшифровать чужую письменность.

Мы видели танцы потомков африканских рабов и в других странах Латинской Америки. Я даже танцевала с ними — кажется, в Доминикане — и, как оказалось, довольно удачно: меня единственную из всей группы пригласили в круг. Я тогда ещё радовалась этому, как маленькому личному признанию. Но то были совсем другие движения. Совсем другой код. Ну да Бог с ними.

Наш отель. Our hotel in La Ceiba

Park host. Вот такой джентельмен встречает посетителей парка и он же смотритель поезда.

Этот поезд везет людей в заповедник и развозит рабочих плантаций более 100 лет. Этот труженник раньше перевозил и фрукты с плантаций. На нем мы и отправились в заповедник. Путешествие захватывающее, поезд наровил сорваться с каждого мостика, если то, что мы проезжали можно назвать мостиками.

Park guard. Охрана.

Потом мы отправились в один из заповедников.

И вот там началось настоящее волшебство.

Место было сказочно-удивительное — такое, где ты вдруг понимаешь: мир всё ещё огромен, и он совершенно не обязан быть приручённым.

У хранителя заповедника был мощный бинокль. С его помощью крокодилов, игуан и птиц можно было наблюдать без труда — они были рядом, они жили своей жизнью и не особенно интересовались нами.

А вот обезьяны…

Семейства обезьян жили высоко на деревьях, и увидеть их можно было только с хорошей оптикой. Наши камеры, конечно, не справлялись. На фотографиях эти тёмные пятна в кронах — это и есть howler monkeys (ревуны). Те самые обезьяны, которые громогласно заявляют о себе окружающему миру.

Снять их нормально было невозможно — зато на видео получилось чуть удачнее. Со временем мы всё это отредактируем, но даже сейчас, если честно, главное не качество, а сама память: мы видели их своими глазами.

Мы наблюдали два семейства.

Первое встретило нас довольно равнодушно. Они смотрели на нас так, как смотрят взрослые на слишком шумных детей: «Ну да, пришли. Восторгаются. И пусть с ними.».

И я поймала себя на мысли, что мы со своими сияющими лицами и ахами-охами были явно больше похожи на приматов, чем они.

А вот патриарх второго семейства…

О, этот господин явно считал себя хозяином территории — и не собирался терпеть вторжение каких-то двуногих туристов с биноклями.

Он высказал нам всё, что о нас думает: дикими, устрашающими воплями, прыжками, ужимками, демонстративной яростью. Это было настолько громко и убедительно, что нам стало немного не по себе.

Мы быстренько убрались с его территории.

И надо сказать, москиты тоже внесли свой вклад в наше позорное бегство. 

Above, you can see two rivers intersecting and joining before reaching the ocean.
А вот и зарисовки парка.

Mangrove forests

Looking at Howler monkeys. We saw two families. They are the dark spots on the photo below and they definitely saw us before we found them.

Мы жили в гостинице примерно в тридцати минутах от Ла-Сейбы — небольшого городка на побережье. Гондурас — страна, где воровство и ограбления достаточно тривиальны. Нас повсюду сопровождали либо полиция, либо охрана. Это не тот случай, когда ты просто идёшь по улице и растворяешься в городе. Здесь ты всегда немного «под присмотром», и это ощущение не отпускает.

Ла-Сейба названа в честь дерева — ceiba. По легенде, первый житель города, пришедший сюда из Сальвадора, поселился именно под этим деревом. И оно до сих пор стоит. Ему около трёхсот лет — и, честно говоря, оно выглядит так, будто видело слишком многое и теперь молчит с достоинством.

Там же находится знаменитый пирс — тот самый, откуда когда-то уходили корабли, гружённые бананами, в Новый Орлеан. И тут начинается история, которая звучит почти как роман, но, к сожалению, была реальностью. Компания «банановой республики» просуществовала около ста лет — по договорённости с правительством. Возглавлял её сообразительный «турист», приехавший из Испании в конце позапрошлого века. В те времена город процветал: деньги текли, жизнь кипела, Ла-Сейба была важным портом. А потом всё постепенно схлопнулось.

За последние тридцать лет город заметно обнищал. Сейчас там есть представительство Dole, но дела идут уже не так блестяще. А два последних урагана вообще уничтожили почти все банановые плантации на побережье. И местные компании перешли на ананасы.

Ананас — фрукт капризный. Один куст даёт один ананас примерно раз в полгода и требует постоянного ухода. Бананы же — это трава. Практически сорняк. Правда, вкусный и полезный сорняк (всё-таки калий!).

Фрукты в Гондурасе потрясающие —манго и папайя, ананасы и…

Pineapple plantation. Ананасовые плантации.

Ещё меня удивило — неожиданное и очень заметное: отсутствие улыбок.

Латино, куда бы мы ни приехали, обычно народ улыбчивый, приветливый, чуть ленивый, чуть легкий. В Латинской Америке ты привыкаешь к этому почти мгновенно: к тёплым взглядам, к лёгкости в лицах, к ощущению, что тебя принимают просто потому, что ты человек.

А в Гондурасе — впервые — я увидела латино с каменными лицами.

Не обидятся на меня бывшие советские, но выражение было до боли знакомое: то самое, с которым люди стояли в очередях, ехали в метро и смотрели на жизнь так, будто она им уже давно задолжала.

И это бросалось в глаза сразу — потому что в этой местности такое выражение лица кажется почти нарушением законов природы. Как если бы пальмы вдруг начали сбрасывать листья от тоски.

Мы ведь сами знаем: бывших советских, и нынешних русских всегда можно отличить в толпе. По замершему взгляду. По холодным, неулыбчивым лицам. Ну и — будем честны — иногда по одежде, которая как будто кричит: «Я не отсюда.»

Кстати, об одежде.

Приехав в Монреаль, мы ждали багаж. К соседнему каруселю хлынула толпа. И ещё даже не успели вслушаться в речь — но уже по выражениям лиц и стилю одежды поняли: прилетел российский самолёт.

Это выглядело так, будто в зал выдачи багажа высадилась небольшая группа странных созданий, одетых крикливо до рези в глазах. Женщины — независимо от возраста, роста и комплекции — были в высоких сапогах на каблуках (в монреальскую зиму!), в легких шубах, которые явно шились из мифического зверя под названием «мексиканский тушкан», и совершенно не приспособленных для нашей зимы и в экзотических шляпах — снова-таки, в монреальскую зиму! Конечно, не все. Но многие.

И после пятичасового перелёта это зрелище неожиданно нас развеселило. Потому что, как ни крути, это тоже экзотика.

Только не карибская.

Гондурас оказался самой бедной страной из всех, где нам доводилось бывать. Даже не просто бедной — местами по-настоящему нищей. Такой, где бедность не выглядит временной трудностью, а кажется частью ландшафта: как пыль, как жара, как выцветшие стены.

И ещё одно меня потрясло почти физически: там почти нет пожилых людей.

За всё время пребывания мы увидели всего одну старушку — и то в тот день, когда поехали раздавать вещи бедным перед Рождеством. В богатых странах старость — отдельная эпоха жизни. В бедных странах старость — роскошь.

 Нас ещё удивило невероятное количество проводов и кабелей в городе — они свисают, переплетаются, пересекаются, как будто город опутан гигантской паутиной.

Мы видели муниципалитет, флаг Гондураса — и ту самую новую площадь, куда обязательно водят туристов. Пусть вас не обманет количество мусорных баков: никаким ресайклингом тут, конечно, не занимаются. Но площадь стоила городу миллион долларов, и здесь очень любят пускать пыль в глаза. Это место создано не столько для жизни, сколько для того, чтобы можно было сказать: «Смотрите, у нас тоже есть красиво».

Кстати, это была первая страна, где мы не увидели McDonald’s. Зато Wendy’s, KFC, Applebee’s и Pizza Hut — в наличии. Америка, как известно, умеет находить дорогу даже туда, где асфальт заканчивается.

Ещё один факт, который меня поразил: последняя война в стране была в 1969 году. Это так называемая «сточасовая» или «футбольная война» с Сальвадором.

Говорят, кто-то кому-то неправильно засчитал гол. Человеческая история иногда выглядит именно так: трагедия, завёрнутая в абсурд.

Городок назван по названию дерева, под которым поселился первый житель города пришедший из Сальвадора. Вот этому дереву около 300 лет.У него мощная корневая система. Корни расползаются на 3 километра. The La Ceiba tree after which the town was named.

Страна нищая. Ну и как сопровождение нищеты-сорная. Но люди одеты опрятно.

Муниципалитет и флаг Гондураса

Нас удивило количество проводов и кабелей.

Papaya Tree

Можете предстсвить наше удивление, когда мы нашли «Колю»

Гондурас оказался самой бедной страной из всех, где нам доводилось бывать. Даже не просто бедной — местами по-настоящему нищей. Такой, где бедность не выглядит временной трудностью, а кажется частью ландшафта: как пыль, как жара, как выцветшие стены.

И ещё одно меня потрясло почти физически: там почти нет пожилых людей.

За всё время пребывания мы увидели всего одну старушку — и то в тот день, когда поехали раздавать вещи бедным перед Рождеством. В богатых странах старость — отдельная эпоха жизни. В бедных странах старость — роскошь.

Мы всегда берём с собой дополнительный чемодан с одеждой и обувью для местных. И если вы собираетесь в подобные страны — пожалуйста, не забывайте об этом. В Латинской Америке и Африке невероятное количество бедноты, и иногда пара простых вещей, товары для школьников могут помочь хотя бы нескольким семьям.

Но, конечно, и тут не обошлось без приключений.

Деревня, куда мы ехали, была разделена морским заливом — словно сама география решила подчеркнуть социальное расслоение. Одна часть считалась «менее бедной», другая — «более бедной».

По менее бедной нас провезли на машине. А дальше… дальше нам пришлось переходить вброд.

Хорошо, что водитель был местный и провёл нас так, чтобы не пришлось плыть. Потому что наша одежда — Бог с ней, она высохнет. А вот обувь для местных, тетради, косметику и всё, что мы везли, в воде было бы уже не спасти.

В самой деревне было электричество. Но не было канализации. Мусор частично сбрасывали прямо в море.

И в этот момент я снова почувствовала ту странную, тяжёлую мысль, которая иногда приходит в бедных странах: цивилизация может выглядеть очень по-разному. Где-то она начинается с Wi-Fi и кофе на вынос. А где-то — с того, что мусор перестают выкидывать в океан.

Наш гид — отдельная история. Присмотритесь на фотографиях, и вы заметите тонкую пограничную линию: там сходятся воды двух рек, и кажется, будто природа решила провести границу сама, без карт и чиновников.

Качество снимков, кстати, разное — мы фотографировали на три разные камеры. Где-то резкость лучше, где-то хуже, но в этом тоже есть своя правда: путешествие редко бывает идеально выверенным, как рекламный буклет.

И да — в качестве неизбежного сопровождения бедности в кадре почти всегда присутствует мусор. Он появляется там, где его не ждёшь, и портит не только картинку, но и настроение. Но при этом люди в деревне выглядят удивительно опрятно. Одежда простая, иногда совсем старая — но чистая, аккуратная. В этом было что-то трогательное: как будто достоинство здесь не зависит от достатка.

Это та самая деревня, куда мы приехали втроём с подарками. Руководила деревней Большая Мама. Крупная, громогласная, сильная женщина. Наш гид просил найти что-то для нее, но у нас в запасе не было ни одной вещи, которая бы ей подошла. Обидно. 

Вот этот залив мы переходили.

Этот же залив и постирочная и баня.
This stream is simultaneously the laundry room and bathroom. 

Гарифуна
Я с "Большой Mамой"
I am with garifuna "Big Mama"  
Деревня куда мы втроем приехали с подарками.

On Christmas Eve we went to visit this small village to donate some items.

Вот это единственная старушка, которую мы увидели . На первом плане, в клетчатом платье, Большая мама-хозяйка осторова и руководитель клана.

Отхожее место, не совсем понятна планировка.

Так нас встретил Монреаль. Машину еле откопали. Перед нашим приездом выпало 47 см снега.

And of course, Canada welcomes us with open arms. Here we are after an overnight flight, attempting to start the car. A fluffy 47cm fell the day before our return.  Thanks, Montreal!