Наш дом. Из серии "Опись счастья" Лирические миниатюры памяти

Наш дом из серии "Опись счастья" Лирические миниатюры памяти

Наш дом, в котором я жила с трех до восьми лет, стоял на углу бульвара Шевченко и переулка Белинского (сейчас Аллы Горской). Теперь дома нет. На его месте выросло тяжеловесное бетонное сооружение, лишенное всякой памяти о тех домах, что когда-то жили здесь. Забавно, что спустя много лет именно в этом новом здании я проходила собеседование и неожиданно получила работу. Будто место, стерев прошлое, все же решило оставить мне маленький привет.

А прежде здесь стояли несколько старых одно - и двухэтажных домов, объединенных общим двором. Двор начинался на бульваре Шевченко. Его охраняли огромные темно-зеленые железные ворота, казавшиеся мне неприступными крепостными створками. Возле них неизменно появлялся наш дворник — богатырского сложения, с тяжёлой метлой и внушительной связкой ключей на поясе, которая при каждом шаге отзывалась сухим металлическим перезвоном.

Еще один «победитель». Из серии "Институтские байки"

Еще один «победитель».

На третьем курсе я перешла в другую группу. Началось профессиональное обучение.

Безалаберность первых двух курсов как-то сама собой закончилась. Учиться стало интересно: появились настоящие профессионалы-преподаватели, и институт наконец перестал напоминать продолжение школы.

В свободное время я с забавной упёртостью изучала Киев.

Медузий Глаз из серии "Институтские байки"

 

Исключения. Медузий Глаз.

Но были и исключения.

Например, был такой студентик в нашей группе — Саша К. Он всё время повторял, что зовут его Александер, то бишь победитель. Но на Александра он, честно говоря, не тянул.

Он был старше ребят, поступивших сразу после школы, года на три-четыре. Иногородний. Наверное, служил в армии. Не помню.

Вида он был совершенно резиново-мячикового. Были такие мячики во времена СССР в магазинах игрушек: наполовину красные, наполовину синие, блестящие, с белой полосочкой посередине. Вот и Саша блестел.

Голова у него была абсолютно круглая, и такие же круглые, на выкате, водянистые глазки. Мне они почему-то напоминали медуз. И тельце под стать — уже с небольшой животиковой округлостью. Правда, одевался он по сравнению с нашей студенческой братией довольно фасонабельно: чёрные свитерки, кожаные курточки, чёрные джинсики.

Марал или Три банки памяти

Марал или Три банки памяти

Если есть что-то, что мы называем душой, — это память: она составляет нашу идентичность. Умберто Эко

Марал была моей институтской подругой — удивительным человеком, из тех, чьё присутствие не всегда удаётся заметить сразу, но чьё отсутствие обнаруживается почти мгновенно. Есть люди, которые входят в комнату вместе с шумом собственной личности; Марал входила почти бесшумно, словно заранее извиняясь перед пространством за то, что занимает в нём место. И всё же в ней было что-то такое, что заставляло оборачиваться. Не внешность — хотя, конечно, и она; не манера говорить — скорее то странное внутреннее напряжение, которое иногда угадывается в человеке прежде, чем он сам о нём догадывается.

Теперь, спустя годы, я думаю, что наша дружба была одной из тех случайностей, которые лишь задним числом начинают казаться судьбой.

Я родилась с каким-то, вероятно, чрезмерным количеством воздуха внутри. Мне всё время было тесно — в правилах, в готовых ответах, в определениях, в том, что полагалось любить, как полагалось жить и даже о чём полагалось молчать. Свободу я примеряла, как примеряют чужое платье: сначала оно кажется слишком большим, потом вдруг обнаруживается, что рукава можно подвернуть, а через некоторое время ты уже не понимаешь, как прежде обходилась без него.

С возрастом менялась и само понятие свободы.

Шулер. Из серии «Архив забытых жизней»

Задание было четким —«превратиться» в животное по своему выбору. Но именно такие задания чаще всего оказываются ловушками для тех, кто не умеет идти по прямой. Моё сознание, как это с ним водится, упрямо уклонилось — не в сторону звериного, а в сторону забытого.

И вместо шерсти, клыков или крыльев я обнаружила… рукава. С картами.

Я оказалась в прошлом — не в условном, книжном прошлом, а в том, которое пахнет, дышит и оставляет след на коже.

Я сидела в трактире.

Воздух был тяжёлым, густым от дыма, кислого вина и чего-то прелого, почти звериного. Свечи коптили, оставляя на столах неровные островки жёлтого света. За соседними столами шумели люди. Голоса звучали громко, с той особой хрипотцой, в которой уже угадывается будущая ссора.

Я была мужчиной. Карточным шулером.

Собранная из чужих голосов

Люди появлялись на моём пути так же внезапно, как и исчезали. Одни задерживались — обживали пространство рядом со мной, наполняли его голосами, привычками, взглядами. Другие — лишь касались, как тень на стене, и уходили, не оставляя почти ничего, кроме едва уловимого послевкусия встречи.

Каждому из них я называла своё имя — простое, данное однажды родителями и, казалось бы, неизменное. Но в их устах оно начинало жить иной жизнью. Кто-то произносил его мягче, чем следовало; кто-то — резче, будто отсекая лишние звуки. Некоторые и вовсе позволяли себе вольности: сокращали, удлиняли, переиначивали — иногда по настроению, иногда по прихоти, а порой так, словно слышали его впервые и пытались угадать заново.

Постепенно я стала замечать: дело не в имени. Мы вообще редко слышим друг друга буквально. Мы видим — через собственные ожидания, слышим — через внутренний шум, верим — в то, что уже когда-то выбрали для себя. И моё имя, переходя от одного человека к другому, становилось зеркалом — в нём отражались не столько я, сколько они сами.

Мне стало любопытно: почему именно так? По каким скрытым законам чужое восприятие перекраивает, казалось бы, неизменное?

Эта записка — попытка собрать воедино все мои имена. И, возможно, понять, что именно видел во мне каждый из тех, кто выбирал для меня своё собственное звучание.

Родители дали мне имя Маргарита — имя, в котором есть тяжесть и свет одновременно. Оно

Незамысловатая история / Station “Tenderness”

 

Город. Суета. Шуршание колес, полицейские сирены, редкие островки зелени. Огромные дома, закрывают голубизну неба. Люди снуют у подножия зданий гигантов. Утром эти здания заглатывают людей, а вечером выплевывают переваренных, уставших, снова спешащих, но уже в другом направлении, в другие дома. Шаги их эхом отдаются от асфальта. Глаза похожи на глаза слепцов, они устремлены в никуда либо в экраны мерцающих телефонов.

В городе особенно чувствуется одиночество. Оно гуляет по проспектам, как сквозняк в пустой квартире, и цепляется к прохожим, будто оно их давний знакомый.

Но иногда… Иногда в этом каменном хаосе двое встречают друг друга как две бабочки, случайно столкнувшиеся в вихре.  

Он увидел её в метро. Сцена была безыскусная: утро, теснота, запах чужих духов, экраны телефонов, где люди листали свои маленькие вечности. И вдруг — она. Стояла у поручня, держа книгу, как будто это было её единственное оружие против мира. На её лице была тень улыбки, такая хрупкая, такое что хотелось задержать дыхание, чтобы не спугнуть.

Монстр тишины / The Monster of Silence

Монстр тишины

Боль приходит не сразу. Сначала — как лёгкий холодок под кожей, будто тень прошла рядом. Но потом она оседает глубже — в костях, в дыхании, в каждом взгляде на пустое окно.

Она не кричит. Она шепчет. И этот шёпот становится громче, чем весь мир.

Ты просыпаешься, и уже не ты хозяин своему телу. Монстр боли живёт внутри — глухой, безжалостный, всепожирающий. Он двигается медленно, как волна лавы, и всё, к чему прикасается, начинает тлеть. Радость, надежда, даже простое желание встать — всё обугливается.
Иногда тебе кажется, что он дышит вместе с тобой — ты вдыхаешь воздух, а выдыхаешь пепел.

Ты пробуешь бороться — криком, молитвой, молчанием, — но боль не уходит. Она только усмехается, как зверь, уверенный в своей добыче. И в какой-то момент ты перестаёшь сопротивляться. Не потому что сдался — просто силы становятся тенями.

Чужие среди Харлеев или чай, граната и адреналин.

Люди — существа стадные, со склонностью собираться в кучки, клубы, банды и цифровые загончики, где каждое движение вожака — будь то походка, жест или косое вглядывание в мир — тут же становится шаблоном для остальных, разночтения лишь слегка допускаются и только в пределах правил, придуманных, как всегда, самим же стадом.

Одни собираются от скуки, потому что с самим собой общаться не интересно, а в компании, как известно, веселее. Другие — чтобы хвастаться, этим слова уже не нужны: показывают часы, машины, телефоны, особняки, купленные «на свои». Существуют кланы моды, где каждая из сотни женщин может срывать с вешалки платье за миллион, не моргнув глазом; есть еврейский клуб в Палм-Бич, куда ни деньги, ни связи не пустят чужака — не той крови; масоны, клубы лысых, двойников, фанаты хора или футбола — тысяча и одна нелепость, рождающаяся, умирающая и вновь собирающаяся из обломков.

Херувим. Из серии "Реинкарнации"

 Херувим.

История четвертая.

Ты можешь не верить в карму, но ей от этого только веселее.

Был у меня один знакомый. Его тело и лицо выглядели так, будто злобный скульптор, уставший от мира и своих рук, разбил несколько статуй и склеил их заново — кое-как, без логики, но с какой-то болезненной целеустремлённостью. Казалось, он отрывал куски тел гигантов и, небрежно приставил к пухлому гному, создал существо, на котором смешное и ужасное шли рука об руку.

Лицо его было словно застывшее желе, которое после застывания жестко перелопатили. Нос — огромный, странной формы, с ноздрями, вывернутыми в разные стороны. Глаза неопределённого цвета, скорее карие, с желтизной и серостью вокруг зрачков, утопали в складках кожи. Бровей не было. Волосы росли жалкими коротко подстриженными кустиками, и вид их был отвратителен — то ли пакля, то ли вата, случайно приклеенная к коже.

Монолог «Старого» из будущего.

Послушайте... ну сколько же можно. 

Я помню, как всё начиналось. 

Не с войн. 

Не с эпидемий. 

Даже не с отключения сетей. 

Сначала распались семьи. 

А потом всё остальное. 

Вы сейчас рождаетесь из пробирки, а раньше... раньше нас растили люди. 

В комнатах. 

С голосами. 

С запахами кухни, где жарилась картошка, и ссор, что висели в воздухе, как дым. 

Это была жизнь. Она была несовершенной, но была. 

Первые трещины пошли, когда перестали говорить. 

Нет, не молчать — именно говорить. Слушать. Стараться понять. Вместо этого начали оценивать. Не поступки — людей. Вместо "мне больно, когда ты так поступаешь" стали говорить "ты урод, ты всегда был уродом". Потому что проще уничтожить человека, чем признать свою ранимость. Бачили очі, що купували — говорили тогда. Знали, кого выбирали. Только забывали, что человек не предмет. Он меняется. И требует терпения. 

Bumblebees on the petals / Джмелі на пелюстках / Сон на лепестке

Сон на лепестке 

Утро было прозрачным, как выцветшее стеклышко, сквозь которое свет проходил почти с церковной торжественностью. Я вышла в сад , чтобы, как всегда, совершить свой маленький ритуал: постоять, затаившись, у клумбы, где спят шмели. 
Они спят среди бархатных головок георгин, в цветках душистого горошка. Они спят… да-да, именно спят! — крупные, бархатные, невесомо тяжёлые, как виноградные ягоды. 

Ах, эти толстые, шелковистые шмели! — обожаю их за нелепость, за пуховик в июле, за их отважную тяжесть. Они выглядят, как будто забыли проснуться, как будто ночь застала их врасплох во время медового запоя.

Happiness in shoes made of silence

Счастье в туфельках из тишины 

Оно ходит босиком, ступая тихо, как солнечный луч по полу ранним утром. Оно проскальзывает тихонько в двери каждого дома, улыбается через оконное стекло сияя солнечным лучом или морозной росписью на стекле. 

 И тихонечко говорит: Привет, я СЧАСТЬЕ! 

Я твоя любимая чашка с трещинкой, заполненной чашкой чая. 

Я рука того, кто эту чашку принес по утру в еще теплую постель. 

Я это утро, в которое ты просыпаешься и никуда не спешишь. 

Я - воздух, я - время, я - тишина. 

Я в промежутках — между словами, между событиями, между задачами. 

Я во взгляде, который не просит ответа. 

Я во взгляде, полном тишины и понимания. 

Я - момент в который не нужно ничего доказывать, не нужно становиться лучше. 

Я могу уйти, не оставляя ничего — кроме ощущения, что на мгновение всё было по-настоящему.

Я не обижаюсь если ты меня не замечаешь. 

Мій сад/Мой сад

Мій сад - це моя жива іграшка, в яку я граю майже кожен день, починаючи з ранньої весни. Наші ігри – це завжди задоволення. Іграшка моя складна, із секретами. Кожна рослина любить щось своє. Майже всі мої квіти примхливі та мають свій характер. Одні прокидаються першими, щойно розтане сніг, і вимагають до себе уваги, як нетерплячі діти. Проліски та крокуси – перші зірки мого весняного театру. Інші, як справжні аристократи, з'являються пізніше, вальяжно розправляючи листя, ніби приміряючи новий одяг. Півонії, наприклад,

Приключения зеленого попугая или остров «Свободы»/Adventures of the Green Parrot or the Island of "Freedom"

Вступление 

Она была зеленая с яркими синими, желтыми и красными перышками на крылышках, белым упрямым лбом с голубым окрасом по краям, черными глазками-бусинками, окруженными ярко красной кожицей. Клюв ее был крепок настолько, что она запросто перекусывала прутья клетки, а иногда и носовой хрящик особо надоедливого приставалы. Она обожала яблочные огрызки, семечки подсолнечника, клубнику и манго. С удовольствием ела сырники. Смешно копалась в овсяных хлопьях. Звали ее Вероника. А встретились мы и стали друзьями на острове Куба. 

Остров, Гавана, Кастро 

Гавана. Капитолий.

В 1959 году Филель Кастро и его команда, захватили власть после 6 лет неудач. Власть они отобрали у довольно жестокого генерала Батиста. А после захвата власти и многочисленных триумфальных митингов, и победных шествий оказалось, что островитян нужно чем-то кормить, во что-то одевать, учить, лечить, строить дороги, жилье. А в стране кроме тростника, кофе, сигар, мнимой свободы, боевого задора и прекрасных пляжей ничего нет. Кастро понимал, что без помощи со стороны - не обойтись. Фидель кинулся за поддержкой к соседу - Дяде Сэму, но американцы поставили ряд условий на которые

Родина. Бабуся

Вступление. 

Украина сейчас переживает страшное время. Мы были тем поколением, которое, если бы не случился Путин, могло бы быть первым мирным поколением в восточной Европе. Не случилось. Когда я начала писать этот рассказ, война 2022 года уже шла. Я смогла почувствовать ту боль, страх, ужас, неуверенность в завтрашнем дне, которую люди пережили в страшные времена прошлого века, на этой территории. Кровавый переворот 1917, великий террор, голодомор. Бывших свободных крестьян снова превратили в крепостных, только уже хозяин был у всех один: государство. Страшное, с мерзкой харей, улыбающейся с экранов телевизора, вещающее удалые песенки по радио с одной стороны, и терзающее своих граждан в гулагах, с другой. Затем вторая мировая, снова голод, послевоенная сталинщина и снова гулаги. Оттепель, освобождение от колониального ига и снова война. Глупо спрашивать, что это за зона такая, где больше ста лет государство воюет со своим народом, где после короткого глотка свободы, колонизатор снова хочет взять себе то, что ему не принадлежит.

Глава 1. 

Бабуся - козачка. 

Вона була гарною, тією теплою, мудрою красою, на яку можна милуватися нескінченно. Ось поглянеш на неї і радієш. Чому радієш!? І не скажеш, просто радісно та й усе. Я ніколи не втомлювалася дивитися на неї. Вона була сонцем, а я, напевно, соняшником, що йде за сонячним світлом. Задумаюся, а обличчя само повертається у її бік. Кажуть, очі – дзеркало душі, це не про неї. Вона сама була душею – вся. Коли ми зустрічалися, я її бачила одразу всю, складно це пояснити. Такі люди – рідкість! Хоча… Можливо, вам пощастило більше. Я відчувала подібні почуття лише одного разу, при зустрічі з буддійським ченцем – майстром усіх ступенів посвячення. І все. Але вона була ні монахинею, ні майстром. Мені пощастило, вона була моєю бабусею. 

На Вечность.

«Время разбрасывать камни и время собирать камни; время обнимать и время уклоняться от объятий».
(Екклесиаст, глава 3)

Эти строки так часто повторяют, что они стали почти банальностью. Но суть осталась и, мне кажется, для меня пришло время сбора.

Мои «камни» — это дары необыкновенно талантливых людей, которые щедро делились со мной своим творчеством. Стихи и рисунки, песни и сказки, рассказы и удивительно тёплые письма — всё это словно ожерелье из ярких бусин, бережно собранных в разные годы. Среди них есть и трогательная любовная лирика, светлая и искренняя. Некоторые из этих произведений, на мой взгляд, достойны увидеть свет. Почему? Потому что они удивительно талантливые. И, что не менее важно, — добрые. А доброты в мире всегда не хватает.

Начну с истории.

Жила-была одна прелестная дама. Невысокого роста, она скрывала живой, умный взгляд и половину лица за большими очками с толстыми линзами. Кандидат технических наук, она смущалась и своей миниатюрности, и богатства знаний. Но стоило пройти нескольким минутам после начала лекции — и неуверенность исчезала. Тогда она словно преображалась: маленькая и скромная, вдруг становилась высокой, как Алиса в «Стране чудес», и заполняла собой всё пространство — словом, мыслью, внутренней силой.

Однажды произошло событие, после которого она написала наивную, но удивительно светлую миниатюру-сказку. Позже — стихотворение. А ещё спустя время — рассказ, который стал для меня настоящим открытием. Его я приводить не стану, а стихи, возможно, поделюсь позже.

Бабочки / Butterflies

Instagram: kaymargarita

galleryofparadoxes

Метелики.

Іноді у житті трапляються дива. Нехай малі, хай тільки твої, але вони є. 

Іноді такі дива творять повне відчуття раю. Зовсім несподівано я потрапила до маленького саду, в якому вилися хороводи метеликів. Досконалість форми Досконалість візерунка Досконалість кольору 

Ніжний торкання крилом щоки

Кохання

М'який дотик до руки

Тиша

Дивовижне почуття легкості

Радість

М'які далекі звуки музики

Щастя

Бабочки. 

Иногда в жизни случаются чудеса. Пусть маленькие, пусть только твои, но они есть. Иногда такие чудеса создают полное ощущение рая. 

Совсем неожиданно я попала в маленький сад, в котором вились хороводы бабочек.

Моему Учителю Марку Михайловичу Кравцову.

Что наша жизнь — игра. Учителю посвящается.

Мне всегда казалось, что Марику (так мы называли нашего учителя) всегда и везде тесно, ему тесно в своей коже, в удушающих галстуках, костюмах, в семье, в классе. Он умел занять собой все пространство. Его всегда было много. Он был приземист, плотен, статью напоминал необъятный баобаб, наверное сказывались занятия штангой. У него, как у Януса, были два лика: лик добряка и лик тирана, которые сменяли друг друга в зависимости от ситуации. Он был громогласен и радовался как ребенок, когда нам, его ученикам, удавалось разрешить тяжелую задачку или доказать очередную теорему не подглядывая в учебник. Он любил выпить, закусить, покурить, посмеяться, поорать. И все от души! С удовольствием!

У Марика были голубые, покрытые туманной пленкой глаза, тяжелые веки, мясистые губы и еле улавливаемые брови, за которыми начинался бесконечный

Профитроли, приведение и Джулия Чайлд. МИНИАТЮРА-смешинка.

Дом

Казалось бы, ну какая может быть связь между профитролями, привидением и Джулией Чайлд?
А вот такая! Мой муж пару раз в год решается на подвиг — готовит для меня профитроли*. Это его редкие, но очень вкусные гастрономические признания в любви.

Впрочем, назвать его кулинаром можно примерно так же, как черепаху — балериной. Но надо признать: профитроли у него действительно божественные! Правда, после пары кулинарных катастроф и трёх-четырёх попыток уговорить тесто вести себя прилично.

А началась такая своеобразно-романтическая традиция с забавного случая.

Жили мы тогда в маленьком живописном канадском городке, снимали компактное кондо. Но дети росли, места становилось всё меньше, и мы начали задумываться о собственном доме.