Собранная из чужих голосов

Люди появлялись на моём пути так же внезапно, как и исчезали. Одни задерживались — обживали пространство рядом со мной, наполняли его голосами, привычками, взглядами. Другие — лишь касались, как тень на стене, и уходили, не оставляя почти ничего, кроме едва уловимого послевкусия встречи.

Каждому из них я называла своё имя — простое, данное однажды родителями и, казалось бы, неизменное. Но в их устах оно начинало жить иной жизнью. Кто-то произносил его мягче, чем следовало; кто-то — резче, будто отсекая лишние звуки. Некоторые и вовсе позволяли себе вольности: сокращали, удлиняли, переиначивали — иногда по настроению, иногда по прихоти, а порой так, словно слышали его впервые и пытались угадать заново.

Постепенно я стала замечать: дело не в имени. Мы вообще редко слышим друг друга буквально. Мы видим — через собственные ожидания, слышим — через внутренний шум, верим — в то, что уже когда-то выбрали для себя. И моё имя, переходя от одного человека к другому, становилось зеркалом — в нём отражались не столько я, сколько они сами.

Мне стало любопытно: почему именно так? По каким скрытым законам чужое восприятие перекраивает, казалось бы, неизменное?

Эта записка — попытка собрать воедино все мои имена. И, возможно, понять, что именно видел во мне каждый из тех, кто выбирал для меня своё собственное звучание.

Родители дали мне имя Маргарита — имя, в котором есть тяжесть и свет одновременно. Оно

My new #3D art / Spring mood

Весна в моей работе вспыхивает не робко, а с почти озорной дерзостью. Я вылепила её в трёх измерениях — словно поймала в ладони мгновение, когда воздух уже пахнет теплом, но ещё хранит прохладную прозрачность утра. Формы там живут своей тихой жизнью: округлые, лёгкие, чуть игривые, будто они только что проснулись и решили устроить маленький праздник. 

Цвета в этом квадрате не просто цвета, а маленькие вспышки настроения. Они переливаются, как смех, который невозможно удержать. В них есть солнечная небрежность весеннего дня: когда свет падает косо, когда всё вокруг кажется немного чудом. 

Я работала так, будто складывала улыбку из света, формы и воздуха. И теперь она там — внутри этой 3D-сцены — тихо расцветает. Стоит взглянуть, и в уголках губ невольно появляется та самая лёгкая, весенняя улыбка, которая приходит без приглашения и остаётся чуть дольше, чем ожидалось. 🌸

Хроника войны. 2026

02-24-26 Война перекатила на пятый год. 

Я почти перестала вести  ежедневную хронику войны. В первые два года я писала — как дышала. Как будто если перестану фиксировать — всё исчезнет. Но писать стало невозможно. Слишком много слов вокруг. Слишком много картинок. Слишком много экспертов, моралистов, диванных стратегов. Слишком много шума — и слишком мало тишины для осмысления.

А война — не прекратилась.

Моё отрицание не остановило ракеты. Моё молчание не спасло ни одного дома. Мир как делился на тех, кто готов убивать ради амбиций варвара и его денег, и на тех, кто вынужден выживать — так и делится. Ничего нового. Просто всё стало честнее. Без иллюзий.

The Workshop of Salt and Time / Мастерская соли и времени

Art commissions

She gathered seashells not the way children do — noisily, on the run, with wet palms, with that triumphant delight with which they drag home meaningless trophies. No. Her collection was born differently: the way rare words are born, the way, in memory — for a second, yet with aching clarity — an elusive shade emerges, at first almost nonexistent, then ever more distinct, ever more insistent, until it becomes impossible to look away, as if the very act of looking were already a form of possession.

Each shell was familiar to her even before it reached her hands. She knew them in advance — by their future sheen, by the secret promise of mother-of-pearl.

Тропические удовольствия. Мексика. Тулум. АРТ

Зазеркалье SFER IK.

SFER IK — это место, где архитектура перестаёт быть зданием и становится дыханием. Фото смотрите в Инстаграм: https://www.instagram.com/kaymargarita/

Медленно открывается круглая, огромная, стеклянная дверь, которая мягким движением впускает тебя в мир тишины. Тело само выбирает другой ритм.

Дерево под ногами тёплое и живое. Оно пружинит, будто это не пол, а огромная ладонь, которая держит тебя, пока ты идёшь. Стены изгибаются так, словно их колышет ветер. Всё округлое, текучее, как будто пространство не построили, а вырастили.

Свет падает пятнами, переливается, исчезает, возвращается — и от этого кажется, что ты находишься не в помещении, а внутри лесного сна.

Окна — круглые, как глаза. Они смотрят на джунгли так, будто это не вид снаружи, а продолжение комнаты. И джунгли отвечают: листья шевелятся, птицы кричат, воздух движется. Природа здесь не фон. Она — часть экспозиции. Она — главный художник.

Лето, пойманное в метель

 Я сочинила арт-работу из сухих трав и цветов — не как предмет, а как высушенный жест лета, застывший между вдохом и воспоминанием. Пять букетов, расставленных с той продуманной небрежностью, какую допускает лишь истинная привязанность к форме: лавандовые линии, будто фиолетовые тени звука; белая пампасная трава — облачная, медлительная, с характером старой оперы; пушистые, колеблющиеся намёки на прикосновение; тёплые коричневые переливы, словно выгоревшие строки; золотые шарики — маленькие солнца, ушедшие на покой; и кроличьи хвостики трав, мягкие, как детская ложь, простительная и трогательная.

Палитра — пастельная, теплая, нежно приглушённая, будто цвета прошли через сон, прежде чем явиться глазу. Эти ветви — уютные, доверчивые, слегка рассеянные, как герои, забывшие, зачем вошли в комнату, но оставшиеся из вежливости. Они не позируют — они дышат.

За окном метель упражняется в белой каллиграфии, яростно перечёркивая пейзаж, сводя мир к вихрю и шороху. А здесь, в этом камерном убежище сухих трав, возникает ощущение тепла и уюта — не физического, но убедительного, как литературная иллюзия. Словно зима, запнувшись о лавандовую тень, на мгновение утратила своё превосходство, позволив лету остаться — пусть и в высушенном, но благородно сохранённом виде.

Абсурдбизмы 2026.

Ау, душа!
Где ты? В каком пролёте, в каком междумирье? На какой глубине молчания?

Листаю книги. Рассказ за рассказом, стих за стихом — всё о тебе. Всё о том, как тебе тяжело. Как ты страдаешь. Как тебе невыносимо, когда уходит кто-то близкий — как будто вырывают не память, а орган.
Или, когда тело полнится желаниями — и эти, казалось бы, простые человеческие вещи вдруг оборачиваются цепью.
Желания не питают душу. Они ею питаются.

А зависть?
Зависть — это уже не страдание. Это работа по разрушению. Тихая, методичная, почти бухгалтерская.

Иногда тебе, душа, приписывают знание. Говорят: чем больше знаешь, тем больше болит.
«Во многой мудрости — много печали…» — да, я помню.
Ты растёшь от слов, но гнёшься от смысла.

И вот ты страдаешь.
А страдающая душа — не дееспособна. Она не созидает. Она медлит. Она держит в себе такое количество тишины, что любые действия становятся кощунством.

Ты живёшь в этом теле, но не отсюда.
Ты движешься, но не идёшь.
Ты есть, но — не здесь.

Ау, душа. Где ты?

01-27-2026 Меня спросили, как я понимаю Бога, прочитав предыдущий пост. Я не ответила сразу. Потому что любой готовый ответ звучал бы слишком аккуратно для мира, который давно живёт на обломках объяснений.

Бог — это не старик на облаке и не строгий бухгалтер грехов.
Бог — это временная заглушка в человеческом сознании. То, что мы вставляем в дыру, когда реальность оказывается больше нас.

Когда-то богом был гром. Люди смотрели в небо, видели огонь, слышали треск — и объясняли это гневом. Не потому что были глупыми, а потому что других слов у них не было. Молния убивала так же безразлично, как сегодня убивает сбой в системе ПВО или ошибка в коде.

Потом богом была болезнь. Чума приходила без причин, забирала детей, ломала города. Люди молились, потому что медицина ещё не умела говорить. Бог существовал ровно до тех пор, пока не появились микроскоп и антибиотик.

Бог всегда живёт на границе знания.
Шаг — и его нет.

Ритмы Солнца или Три дыхания Мексики / Solar Rhythms or Mexico in Three Breaths

01-05-26 Этот заказ сразу задал высокий ритм — триптих в мексиканском стиле, сложный, насыщенный, многослойный. Я рисовала, печатала элементы на 3D-принтере, снова бралась за кисти — и так по кругу, пока работа не начала дышать. Подготовка и первые скетчи растянулись почти на две недели. 

А затем наступил длинный период погружения — месяц, два, три, четыре…, когда проект существовал параллельно с повседневной жизнью. 

Как и бывает чаще всего, финальный образ почти не имел ничего общего с первоначальными эскизами. Цвета менялись, орнамент перекраивался, композиция собиралась и распадалась десятки раз. Работа сама подсказывала, куда ей идти. В итоге всё сложилось. 

Результат оказался именно таким, каким должен был быть — и заказчик был счастлив. А разве не ради этого мы всё и начинаем? 

 И всё же… маленькое, но болезненное «но». Я не успела сфотографировать работу. Невероятно обидно. Поэтому здесь — фотографии, сделанные уже заказчиком. 

2026

03-25-26 Мы зашли в кафе "Маман" в ДС — из тех, что в столице гордо притворяются французскими. Ну знаете: лампочки тёплые, стулья чуть скрипят, на стене — что-то псевдо-Парижское, будто Париж когда-то заглянул сюда по делу, да так и оставил свою тень. Уютно, симпатично, еда — на уровне «жить можно», кофе — на уровне «проснуться получится, но без восторга».

Но дело было не в этом.

К многонациональности в Штатах я давно привыкла — настолько, что перестала её замечать, как перестаёшь замечать собственное дыхание. И вдруг — щёлк. Как будто кто-то внутри включил свет без предупреждения.

За соседним столиком — изящная пожилая дама. Лицо у неё было такое… британское, будто она лично пережила закат империи вместе с Британская империя. Сидела с достоинством, как положено. А потом — с тем же достоинством — сняла туфельку. Потом носок. И, не моргнув, деловито стряхнула что-то с подошвы.
Вот тут французский антураж слегка дрогнул.

Напротив — пара индусов. Он слился с ноутбуком в единое цифровое существо. Она тоже открыла свой, но, кажется, использовала его исключительно как предмет интерьера — ни одного взгляда внутрь. Медитация нового времени.

Рядом — три азиатские барышни, лет по тридцать. Английский — идеальный, без намёка на акцент. Второе поколение, не иначе. Говорят быстро, смеются громко — будто доказывают миру, что им уже ничего не надо доказывать.

Чуть дальше — африканцы. Не «наши» афроамериканцы, а настоящие, с акцентом, который не спрячешь и не перепутаешь. Одеты не по сезону, будто приехали из другого климатического слоя реальности и не успели адаптироваться.

Ещё стол — Восток. То ли персы, то ли кто-то из соседей по географии. Лица гордые, руки у девушек расписаны хной так, словно они прямо сейчас готовятся к свадьбе или, на худой конец, к эстетической революции.

За прилавком — француженка (или очень убедительная версия француженки) и мусульманка. Они работали в тандеме, как если бы глобализация решила поставить небольшой эксперимент на людях.

На диванчике — смесь местных: белые, чёрные, кто-то между, кто-то вне классификаций. Все вперемешку, как ингредиенты в салате, название которого никто уже не помнит.

И в какой-то момент ловишь себя на мысли: это не кафе. Это маленькая модель мира, который давно уже случился, просто мы не сразу это заметили.
И где-то на фоне этого всего — английская дама, босой ногой поправляющая реальность.

03-24-26 Мы отправились, словно по велению какого-то благоухающего весеннего заговора, полюбоваться магнолиями — этими бледными, фарфоровыми огоньками, дрожащими на своих лакированных ветвях, — рядом с камелиями, чопорными и таинственными, и вишневыми деревьями, растворяющимися в розовом шепоте. Национальный дендрарий разворачивался, словно ботанический сонет, каждый лепесток — слог мягкого изумления. Я помню, как свет задерживался там, словно не желая уходить, захваченный тонкой грамматикой цветов и ветерка.

2025 / 2026Merry Christmas and Happy New Year 2026 to family, friends and all who believe in goodness! Bless you all.

 

З наступаючим Різдвом та Новим роком!

Нехай зима перегортає світ як рідкісну книгу: тендітно, з морозним шерехом, залишаючи на полях срібні позначки. Нехай лампи у вікнах світяться так, наче це не електрика, а пам'ять дитинства — тепла, вперта, трохи винна у своїй ніжності.

Бажаю вам року, який буде схожий на вдало знайдену фразу: спочатку здивує, потім засліпить точністю, а потім ще довго не відпустить. Нехай дні складаються у витончений візерунок, де випадковості лише вдають хаос, а насправді ведуть до таємного сенсу.

І особливо — нехай у країні, де зараз гримить небо та слова «дім» та «тиша» звучать як втрачені синоніми, нарешті запанує світ. Справжній: не тендітне перемир'я, а глибока пауза, в якій чути подих, повертаються голоси і майбутнє знову починає схилятися до життя.

Нехай Різдво принесе тихе диво — не гучне, не показне, а таке, що ховається між зітханням та посмішкою. А Новий рік нехай буде щедрий на збіги, зухвалий у радощах і вишуканий у щастя.

Как выжить с собственным разумом? / How do you survive with your own mind?

Как выжить с собственным разумом? С разумом, который помнит слишком много.

Он не верит в тишину.
Он не доверяет мягкому свету утра.
Он вслушивается в паузы между словами, выискивая угрозу, потому что когда-то именно в паузах приходила боль.

Этот разум не злой.
Он обученный.

Он выучил мир как место, где расслабляться опасно,
где хорошее — временно,
где за теплом часто следует холод.
Поэтому он шепчет снова и снова:
будь внимательной,
не открывайся,
тебя могут обидеть.

Выжить с таким разумом — значит перестать воевать с ним.
Потому что он не враг.
Он — сторож у старых ворот.

Мандала СОЛНЦА / Mandala of the SUN

Mандала солнца уже нашла ДОМ. Она раскрывается, словно тихое утро внутри сердца. Она дышит тёплым жёлтым светом — не ослепляющим, а заботливо обнимающим, как ладони, подставленные навстречу дню. Этот цвет — голос третьей чакры, уверенный и мягкий одновременно, напоминающий о внутренней силе, которая не требует доказательств.

Блестящие лучи из бусинок расходятся от центра, будто солнечные мысли, рождающиеся в глубине сознания. Каждая бусинка ловит свет и возвращает его миру, превращая простое сияние в живое мерцание. В этом танце отражений чувствуется радость присутствия, спокойная вера в себя и право быть собой.

Мандала не спешит. Она существует вне времени, как внутреннее солнце, которое всегда восходит, даже когда глаза закрыты. В её центре — ясность, в лучах — движение, а между ними — гармония. Это не просто изображение, а тихое напоминание: сила может быть нежной, уверенность — тёплой, а свет — живым и любящим.

Незамысловатая история / Station “Tenderness”

 

Город. Суета. Шуршание колес, полицейские сирены, редкие островки зелени. Огромные дома, закрывают голубизну неба. Люди снуют у подножия зданий гигантов. Утром эти здания заглатывают людей, а вечером выплевывают переваренных, уставших, снова спешащих, но уже в другом направлении, в другие дома. Шаги их эхом отдаются от асфальта. Глаза похожи на глаза слепцов, они устремлены в никуда либо в экраны мерцающих телефонов.

В городе особенно чувствуется одиночество. Оно гуляет по проспектам, как сквозняк в пустой квартире, и цепляется к прохожим, будто оно их давний знакомый.

Но иногда… Иногда в этом каменном хаосе двое встречают друг друга как две бабочки, случайно столкнувшиеся в вихре.  

Он увидел её в метро. Сцена была безыскусная: утро, теснота, запах чужих духов, экраны телефонов, где люди листали свои маленькие вечности. И вдруг — она. Стояла у поручня, держа книгу, как будто это было её единственное оружие против мира. На её лице была тень улыбки, такая хрупкая, такое что хотелось задержать дыхание, чтобы не спугнуть.

Монстр тишины / The Monster of Silence

Монстр тишины

Боль приходит не сразу. Сначала — как лёгкий холодок под кожей, будто тень прошла рядом. Но потом она оседает глубже — в костях, в дыхании, в каждом взгляде на пустое окно.

Она не кричит. Она шепчет. И этот шёпот становится громче, чем весь мир.

Ты просыпаешься, и уже не ты хозяин своему телу. Монстр боли живёт внутри — глухой, безжалостный, всепожирающий. Он двигается медленно, как волна лавы, и всё, к чему прикасается, начинает тлеть. Радость, надежда, даже простое желание встать — всё обугливается.
Иногда тебе кажется, что он дышит вместе с тобой — ты вдыхаешь воздух, а выдыхаешь пепел.

Ты пробуешь бороться — криком, молитвой, молчанием, — но боль не уходит. Она только усмехается, как зверь, уверенный в своей добыче. И в какой-то момент ты перестаёшь сопротивляться. Не потому что сдался — просто силы становятся тенями.

Четвёртый в цепочке или как я не стала полиамором

 

Четвёртый в цепочке или как я не стала полиамором

Любопытство иногда ведёт к новым открытиям… но мудрость подсказывает, где твой берег.

Наша поездка по Египту подходила к концу. Остались последние штрихи: турне вниз по Нилу на милом коробчатом судне «Тюльпан», Долина царей и Карнак. А после — неделька на побережье Красного моря. По моим данным, там находилась одна из живописнейших рифовых экосистем.

Публика на круизном судне собралась со всего мира. Пара американских громогласных семей; группа бодрых и суетливых, как молекулы в броуновском движении, китайских женщин, возраста «переспевших груш». Руководил ими щупленький китаец с лицом театральной маски вечной печали, а «груши» его бережно «обихаживали». Пара молодожёнов из Германии; одиночка — поджарая бельгийка; живописные геи из Франции; странный тройственный союз из одного мужчины и двух женщин (о них позже); несколько арабских семей.

Чужие среди Харлеев или чай, граната и адреналин.

Люди — существа стадные, со склонностью собираться в кучки, клубы, банды и цифровые загончики, где каждое движение вожака — будь то походка, жест или косое вглядывание в мир — тут же становится шаблоном для остальных, разночтения лишь слегка допускаются и только в пределах правил, придуманных, как всегда, самим же стадом.

Одни собираются от скуки, потому что с самим собой общаться не интересно, а в компании, как известно, веселее. Другие — чтобы хвастаться, этим слова уже не нужны: показывают часы, машины, телефоны, особняки, купленные «на свои». Существуют кланы моды, где каждая из сотни женщин может срывать с вешалки платье за миллион, не моргнув глазом; есть еврейский клуб в Палм-Бич, куда ни деньги, ни связи не пустят чужака — не той крови; масоны, клубы лысых, двойников, фанаты хора или футбола — тысяча и одна нелепость, рождающаяся, умирающая и вновь собирающаяся из обломков.

Херувим. Из серии "Реинкарнации"

 Херувим.

История четвертая.

Ты можешь не верить в карму, но ей от этого только веселее.

Был у меня один знакомый. Его тело и лицо выглядели так, будто злобный скульптор, уставший от мира и своих рук, разбил несколько статуй и склеил их заново — кое-как, без логики, но с какой-то болезненной целеустремлённостью. Казалось, он отрывал куски тел гигантов и, небрежно приставил к пухлому гному, создал существо, на котором смешное и ужасное шли рука об руку.

Лицо его было словно застывшее желе, которое после застывания жестко перелопатили. Нос — огромный, странной формы, с ноздрями, вывернутыми в разные стороны. Глаза неопределённого цвета, скорее карие, с желтизной и серостью вокруг зрачков, утопали в складках кожи. Бровей не было. Волосы росли жалкими коротко подстриженными кустиками, и вид их был отвратителен — то ли пакля, то ли вата, случайно приклеенная к коже.

Монолог «Старого» из будущего.

Послушайте... ну сколько же можно. 

Я помню, как всё начиналось. 

Не с войн. 

Не с эпидемий. 

Даже не с отключения сетей. 

Сначала распались семьи. 

А потом всё остальное. 

Вы сейчас рождаетесь из пробирки, а раньше... раньше нас растили люди. 

В комнатах. 

С голосами. 

С запахами кухни, где жарилась картошка, и ссор, что висели в воздухе, как дым. 

Это была жизнь. Она была несовершенной, но была. 

Первые трещины пошли, когда перестали говорить. 

Нет, не молчать — именно говорить. Слушать. Стараться понять. Вместо этого начали оценивать. Не поступки — людей. Вместо "мне больно, когда ты так поступаешь" стали говорить "ты урод, ты всегда был уродом". Потому что проще уничтожить человека, чем признать свою ранимость. Бачили очі, що купували — говорили тогда. Знали, кого выбирали. Только забывали, что человек не предмет. Он меняется. И требует терпения. 

Bumblebees on the petals / Джмелі на пелюстках / Сон на лепестке

Сон на лепестке 

Утро было прозрачным, как выцветшее стеклышко, сквозь которое свет проходил почти с церковной торжественностью. Я вышла в сад , чтобы, как всегда, совершить свой маленький ритуал: постоять, затаившись, у клумбы, где спят шмели. 
Они спят среди бархатных головок георгин, в цветках душистого горошка. Они спят… да-да, именно спят! — крупные, бархатные, невесомо тяжёлые, как виноградные ягоды. 

Ах, эти толстые, шелковистые шмели! — обожаю их за нелепость, за пуховик в июле, за их отважную тяжесть. Они выглядят, как будто забыли проснуться, как будто ночь застала их врасплох во время медового запоя.

The heart of the garden / Сердце сада

Instagram: kaymargarita

galleryofparadoxes

Every true garden has a secret heart, a hidden muscle of earth that pulses quietly beneath patterned beds and sunlit glades. 

One day, I found mine, not with a shovel or with seeds, but in the softness of the clay beneath my fingernails. It was not a discovery but a kind of memory, as if the soil itself had whispered, “Here I am,” in a voice no louder than the breath of moss. 

I suppose it all began as an accident: a child’s gesture, half play, half prayer. My fingers sank into the damp clay where the vines curved like cursive letters, and I molded a shape I had not planned. The clay was warm for centuries, heavy with the secretions of beetles and rain. It took the shape of a heart, not a pure drawing of anatomy but a rough, dull mark. I pressed my thumb deep into its center, not to wound but to awaken. 

The heart I had made did not beat; it dreamed. I felt its slow exhalation each morning as the mist curled over the grass. Birds, as if summoned by some baroque choreography, came to perch nearby, heads tilted like critics of the sculpture. 

Sometimes, the garden itself arranged itself around the heart, like a symphony finding its theme. The roses curved more delicately, the paths curved not toward the gate but toward the soft pulse of the sculpture. 

The heart of the garden absorbs time. It is a rough heart. It may not be art. But it is something older, closer to the first things people ever wanted to see.