На третьем курсе я перешла в другую группу. Началось профессиональное обучение.
Безалаберность первых двух курсов как-то сама собой
закончилась. Учиться стало интересно: появились настоящие
профессионалы-преподаватели, и институт наконец перестал напоминать продолжение
школы.
В свободное время я с забавной упёртостью изучала Киев.
Но были и исключения.
Например, был такой студентик в нашей группе — Саша
К. Он всё время повторял, что зовут его Александер, то бишь победитель.
Но на Александра он, честно говоря, не тянул.
Он был старше ребят, поступивших сразу после школы,
года на три-четыре. Иногородний. Наверное, служил в армии. Не помню.
Вида он был совершенно резиново-мячикового. Были
такие мячики во времена СССР в магазинах игрушек: наполовину красные,
наполовину синие, блестящие, с белой полосочкой посередине. Вот и Саша блестел.
Голова у него была абсолютно круглая, и такие же круглые, на выкате, водянистые глазки. Мне они почему-то напоминали медуз. И тельце под стать — уже с небольшой животиковой округлостью. Правда, одевался он по сравнению с нашей студенческой братией довольно фасонабельно: чёрные свитерки, кожаные курточки, чёрные джинсики.
Если есть что-то, что мы называем душой, — это память: она составляет нашу идентичность. Умберто Эко
Марал была моей институтской подругой — удивительным
человеком, из тех, чьё присутствие не всегда удаётся заметить сразу, но чьё
отсутствие обнаруживается почти мгновенно. Есть люди, которые входят в комнату
вместе с шумом собственной личности; Марал входила почти бесшумно, словно
заранее извиняясь перед пространством за то, что занимает в нём место. И всё же
в ней было что-то такое, что заставляло оборачиваться. Не внешность — хотя,
конечно, и она; не манера говорить — скорее то странное внутреннее напряжение,
которое иногда угадывается в человеке прежде, чем он сам о нём догадывается.
Теперь, спустя годы, я думаю, что наша дружба была
одной из тех случайностей, которые лишь задним числом начинают казаться
судьбой.
Я родилась с каким-то, вероятно, чрезмерным
количеством воздуха внутри. Мне всё время было тесно — в правилах, в готовых
ответах, в определениях, в том, что полагалось любить, как полагалось жить и
даже о чём полагалось молчать. Свободу я примеряла, как примеряют чужое платье:
сначала оно кажется слишком большим, потом вдруг обнаруживается, что рукава
можно подвернуть, а через некоторое время ты уже не понимаешь, как прежде
обходилась без него.
С возрастом менялась и само понятие свободы.
Что-то я совсем заработалась с книгой и незаметно забыла о своей летней кухне. Но готовить, конечно, не перестала.
Об этом рецепте мне напомнила моя приятельница, и теперь спешу поделиться им с вами.
Персики я слегка обжарила на гриле. Затем приготовила глейз из Campari — хотя его с успехом можно заменить кленовым сиропом или даже любимым джемом. Половинки персиков выложила на блюдо, полила глейзом и добавила кусочки сыра с голубой плесенью — например, рокфора.
И вот тут происходит маленькое кулинарное чудо: сладость теплых персиков, легкая горчинка глазури и пикантность сыра соединяются в удивительно гармоничный вкус.
Иногда самые простые блюда дарят больше всего летнего счастья.
Видео на Инста: kaymargarita
Начал ее мой папа, года за два до своей смерти. Иконы не любят спешки. Их не пишут — к ним долго идут. Эту он закончить не успел. Однажды молча протянул мне доску с едва намеченным ликом Богоматери, словно передал не работу, а незавершенную мысль.
Потом ушел.
Прошло еще несколько лет.
Все эти годы икона жила рядом со мной. Я часто подходила к ней, всматривалась, проводила рукой по шероховатой поверхности дерева и снова уходила. Мне казалось, что она терпеливо ждет чего-то, чего не понимала я сама.
Посмотрите на нее. Не спешите. Она уже заметила, что вы на нее смотрите.😂
Вообще, это лицо из тех, с которыми лучше не спорить. Не потому, что проиграете. А потому, что оно даст вам возможность самому понять, где вы были неправы.
Один глаз здесь смотрит в будущее. Второй — уже вернулся оттуда с отчетом. Поэтому выражение лица такое спокойное. Когда всё знаешь заранее, нервничать уже бессмысленно.
Корона сверху напоминает не о власти. Она напоминает о том, что у каждой женщины есть свои маленькие королевства. Одно — в голове. Второе — в сердце. И третье — куда посторонним вообще вход запрещен.
Серьги здесь круглые. Очень правильно. Потому что жизнь ходит по кругу. Только начинаешь думать, что всё понял, как снова оказываешься в начале. Но уже с другим цветом волос... или настроением.
Нос, конечно, существует отдельно. Он здесь главный архитектор характера. Всё делит пополам: эмоции налево, здравый смысл направо. Иногда наоборот. По обстоятельствам.
А губы... губы знают слишком много. Они могут улыбнуться так, что вы почувствуете себя гением. И этой же улыбкой через секунду объяснить, что это было недоразумение.
Эта композиция о женщине, которая за один день успела вдохновиться, разочароваться, снова поверить в людей, передумать, купить что-то совершенно ненужное и все равно остаться прекрасной.
Вот ведь как устроена жизнь! Счастье, оказывается, давно сидит где-то между розовым, бирюзовым и солнечно-желтым… и терпеливо ждет, когда мы перестанем его стесняться. 😄
Take a look at her. Don't rush. She already knows you're looking at her.
This is one of those faces it's better not to argue with. Not because you'll lose—but because she'll give you just enough time to realize where you were wrong.
One eye is looking into the future. The other has already been there and came back with the report. That's why her expression is so calm. Once you know how everything ends, there's really no point in worrying.
The crown isn't about power. It's a reminder that every woman has her own little kingdoms. One lives in her mind. Another in her heart. And the third... well, that's strictly off-limits to visitors.
The earrings are circles. Quite appropriate, really. Life moves in circles. Just when you think you've finally figured it all out, you're back where you started—only this time with a different hair color... or a different mood.
The nose, of course, has a life of its own. It's the chief architect of her character. It divides everything in two: emotions on the left, common sense on the right. Or the other way around, depending on the circumstances.
And the lips... the lips know far too much. They can smile in a way that makes you feel like a genius. Then, with that very same smile, gently explain that it was all a misunderstanding.
И вместо шерсти, клыков или крыльев я обнаружила… рукава.
С картами.
Я оказалась в прошлом — не в условном, книжном прошлом, а
в том, которое пахнет, дышит и оставляет след на коже.
Я сидела в трактире.
Воздух был тяжёлым, густым от дыма, кислого вина и
чего-то прелого, почти звериного. Свечи коптили, оставляя на столах неровные
островки жёлтого света. За соседними столами шумели люди. Голоса звучали
громко, с той особой хрипотцой, в которой уже угадывается будущая ссора.
Я была мужчиной. Карточным шулером.
Посмотрите на это лицо. Не спешите. Оно само еще не решило, какое оно сегодня.
Слева — оптимист. Справа — человек, который уже знает, чем это закончится. Один глаз говорит: «Всё будет хорошо», другой уточняет: «Для кого именно?»
Нос здесь не для дыхания. Нос здесь для размышлений. Он разделяет две точки зрения, которые никогда не договорятся.
Рот вообще живет отдельно. Ему уже есть что сказать, но опыт подсказывает — лучше промолчать.
А вся конструкция напоминает человека, который утром прочитал новости, днем поговорил с начальством, вечером посмотрел на цены в магазине и теперь пытается собрать себя обратно из геометрических фигур.
Удивительное произведение. Стоишь напротив него и понимаешь: это не маска. Это инструкция по эксплуатации человека.
Причем сокращенная версия. Полная не поместилась бы даже на этой зеленой табличке.
Тема эта довольно острая в каждой семье. И, как это часто бывает с вещами, которые сначала просто раздражают, постепенно превратилась в предмет размышлений: кто даёт советы, зачем, кому они нужны и почему иногда самая невинная фраза способна вызвать маленькую семейную бурю.
Начну с утверждения, которое поначалу может показаться не имеющим к советам никакого отношения:
Вы — первая жертва собственного гнева.
Гнев вообще плохой советчик. Он мгновенно надевает на нас очки с одним-единственным стеклом: мы видим только то, что нас задело, и совершенно перестаём замечать, что стояло за словами другого человека.
Конечно, есть люди, к которым за советом можно обратиться совершенно спокойно. Это люди, которых мы любим, которым доверяем и которые любят нас. Но даже здесь существует маленькая ловушка: любящий человек иногда советует не то, что действительно нужно, а то, что, как ему кажется, мы хотим услышать.
Поэтому мне всегда казалось, что хороший совет — это не просто мнение. Это мнение, за которым стоит опыт.
Если у вас болит колено, вы, скорее всего, не пойдёте к маме или лучшему другу. Вы пойдёте к врачу. Если вопрос касается работы, разумнее спросить человека, который действительно преуспел в этой профессии, — желательно такого, который находится на несколько ступеней выше вас, но при этом способен увидеть не только вашу должность, но и вас самих.
А вот советы о жизни в новой стране я бы с осторожностью принимала от человека, который приехал туда вчера, а тем более от того, кто так и не сумел в ней освоиться. У него, конечно, может быть множество мнений. С опытом, однако, они имеют весьма отдалённое родство.
С семьёй всё значительно сложнее.
Идеальных семей, насколько мне известно, не существует. Даже самые счастливые люди время от времени умудряются не понять друг друга, сказать не то, промолчать не там и посмотреть друг на друга так, будто перед ними совершенно незнакомый человек.
Но, несмотря на всё это, я верю в одну простую вещь:
семья держится на способности разговаривать.
Нужно уметь договариваться. Уметь объяснять, а не угадывать. Уметь слышать неприятное и всё-таки продолжать слушать. Потому что если люди перестают разговаривать, переговоры заканчиваются, а начинается война — иногда громкая, иногда совершенно бесшумная, но почти всегда разрушительная.
Поэтому, если уж спрашивать совета о семье, я бы выбрала человека, который сумел построить отношения, где не приходится жить во лжи.
Семья, основанная на лжи, похожа на дом с прекрасно нарисованным фасадом и прогнившими балками. Некоторое время можно любоваться фасадом, приглашать гостей и делать вид, что всё в порядке. Но однажды дом начинает оседать. И тогда выясняется, что ложь редко остаётся на своём месте. Она путешествует из комнаты в комнату, из года в год, пока наконец не становится частью всей конструкции.
Мне вообще кажется, что фундамент семьи довольно прост: доверие, любовь и способность смеяться и плакать вместе.
И ещё — совершенно необходимое умение не превращать мнение соседей, друзей и коллег в семейный закон.
Люди со стороны почти никогда не знают всей истории. Они видят один эпизод, слышат одну версию и с удивительной быстротой готовы вынести окончательный приговор. Иногда из лучших побуждений, иногда из любопытства, иногда из зависти. А иногда просто потому, что чужая жизнь гораздо интереснее собственной.
Но вернёмся к непрошеным советам.
Почему люди их дают? Чаще всего — потому что хотят помочь.
Человек слышит о вашей проблеме и немедленно обнаруживает в себе маленькое министерство по спасению человечества. Он уже знает, что вам делать, как вам думать, что вам изменить и, возможно, где вы ошиблись. Вы же, между тем, могли хотеть от него всего лишь одного: чтобы он вас выслушал.
Вот здесь и возникает большая человеческая путаница.
Мы говорим о своей беде, потому что хотим разделить её с кем-то. А слушающий принимает это за просьбу о решении.
И вместо: «Я понимаю» — получаем: «А вот что тебе надо сделать».
Иногда совет бывает совершенно правильным. Просто он пришёл не в тот момент.
И потому, мне кажется, важно научиться различать совет и осуждение, критику и заботу, вмешательство и попытку защитить. Особенно это касается родителей. С возрастом я всё больше думаю, что родители иногда дают советы не только своим детям — они одновременно разговаривают со своим собственным прошлым.
Они смотрят на вас и вспоминают то, чего не заметили когда-то, чего не успели сказать, чему не сумели научить. Вспоминают собственные ошибки и вдруг понимают, что некоторые из них хотелось бы исправить, хотя бы задним числом.
И тогда родитель говорит: «Не делай этого».
А за этими тремя словами иногда скрывается гораздо более длинная фраза:
«Я когда-то не знал, как тебя защитить. Теперь знаю немного больше и очень хочу, чтобы тебе не пришлось учиться на всех моих ошибках».
Конечно, это не значит, что каждый родительский совет нужно немедленно выполнять. Более того, я совершенно уверена, что совершать собственные ошибки необходимо. Чужой опыт — вещь полезная, но почему-то особенно хорошо мы запоминаем именно тот урок, за который заплатили сами.
Я и сама не так часто даю советы — отчасти потому, что понимаю, насколько они могут раздражать. Но есть одна вещь, о которой мне трудно промолчать.
У меня довольно развито то, что принято называть интуицией. Я редко ошибаюсь в людях и часто чувствую мотивы их поступков задолго до того, как эти мотивы становятся очевидными.
Как сказал один киногерой: «Это дар… и проклятие».
Поэтому, если иногда я говорю вам что-то, чего вы не просили, постарайтесь услышать не только сами слова. Возможно, за ними находится не желание управлять вашей жизнью, не уверенность в собственной непогрешимости и даже не привычка старшего поколения всё на свете объяснять.
Возможно, там просто сидит человек, который вас любит. И которому иногда страшно смотреть, как вы идёте по дороге, где полно камней. Я не могу убрать эти камни. Никто не может. Я могу только иногда сказать: «Осторожно, здесь». А идти всё равно вам.
И пожалуй самое важное, что я хотела бы вам сказать, гораздо проще любого совета:
говорите открыто.
Не копите обиды. Не разговаривайте намёками. Не заставляйте близкого человека угадывать то, что можно сказать словами. Спрашивайте, если хотите услышать совет. И если не хотите — тоже скажите об этом.
Потому что в конце концов важнее всего не то, кто оказался прав.
Важно, чтобы после всех наших советов, ошибок, споров и маленьких семейных войн мы всё ещё умели сесть рядом и разговаривать.
Открыто.
Давайте оставаться святыми!
Курт Воннегут: "В моем понимании святой — это такой
человек, который и в непорядочном обществе остается порядочным человеком."
Курт Воннегут однажды дал определение святости, удивительно далекое от
церковных куполов, нимбов и житийных легенд. Святой, говорил он, — это человек,
который остается порядочным даже в непорядочном обществе. Не тогда, когда быть
порядочным удобно. Не тогда, когда за это награждают. И уж точно не тогда,
когда все вокруг поступают так же. А именно тогда, когда мир настойчиво
предлагает обратное.
В этом определении есть что-то тревожное. Потому что оно переносит ответственность с абстрактного человечества на каждого из нас. Очень легко быть хорошим среди хороших. Очень легко осуждать зло, когда оно уже признано злом. Но настоящая проверка начинается там, где ложь стала нормой, где цинизм считается мудростью, где равнодушие называют здравым смыслом, а подлость оправдывают необходимостью.
Видео есть в инстаграм.
Она собирала эту коллекцию двадцать семь лет — не
нарочно, не с тем холодным усердием, с каким собирают фарфор или редкие марки,
а почти бессознательно, как дерево год за годом наращивает новые кольца под
корой. Каждая вещь сама находила её, потому что прежде побывала в руках сына.
Теперь всё это лежало на длинном столе в мастерской
художницы, среди запаха льняного масла, древесной пыли и растворённого в
солнечном свете терпкого терпентина. Женщина смотрела на свои сокровища с
лёгкой растерянностью: вынутые из ящиков, коробок и книжных страниц, они вдруг
показались ей странными, почти сиротливыми.
Фигурка любимого рыжего кота. Белый фарфоровый заяц.
Нефритовый Будда, привезённый из далёкого путешествия. Камни, собранные на
морских берегах и горных тропах. Засушенные листья, сохранившие призрачную
прозрачность ушедшей осени. Маленькие предметы, на первый взгляд ничем не
примечательные, но наполненные тем особым весом, который время сообщает лишь
вещам, пережившим вместе с человеком часть его жизни.
— Это всё? — тихо спросила художница.
— Нет, — ответила женщина после долгой паузы. — Это только то, что осталось в предметах.
Попробуй припомнить.
Есть ведь у тебя такое место, спрятанное не на карте, а где-то между вдохом и
тем мгновением, когда мысль ещё не успела назваться. Там, в тёмных, прохладных
сплетениях корней, в терпком соке ягод, в ракушках, хранящих шёпот давно
отступившего моря, — живёт нечто, что ты когда-то безошибочно называла своим.
Каждому из них я называла своё
имя — простое, данное однажды родителями и, казалось бы, неизменное. Но в их
устах оно начинало жить иной жизнью. Кто-то произносил его мягче, чем
следовало; кто-то — резче, будто отсекая лишние звуки. Некоторые и вовсе
позволяли себе вольности: сокращали, удлиняли, переиначивали — иногда по настроению,
иногда по прихоти, а порой так, словно слышали его впервые и пытались угадать
заново.
Постепенно я стала замечать: дело
не в имени. Мы вообще редко слышим друг друга буквально. Мы видим — через
собственные ожидания, слышим — через внутренний шум, верим — в то, что уже
когда-то выбрали для себя. И моё имя, переходя от одного человека к другому,
становилось зеркалом — в нём отражались не столько я, сколько они сами.
Мне стало любопытно: почему
именно так? По каким скрытым законам чужое восприятие перекраивает, казалось
бы, неизменное?
Эта записка — попытка собрать
воедино все мои имена. И, возможно, понять, что именно видел во мне каждый из
тех, кто выбирал для меня своё собственное звучание.
Родители дали мне имя Маргарита — имя, в котором есть тяжесть и свет одновременно. Оно
Не обычного трёхлетнего — милого, любопытного, который спрашивает, почему небо синее и откуда берутся кошки. А того самого terrible three — возраста, когда человек впервые обнаруживает, что у него есть воля, и немедленно решает проверить её на прочность окружающих.
И вот тут начинается истерика. Только у обычного трёхлетнего ребёнка истерика длится двадцать минут. Потом он устает, выпивает сок и засыпает.
У этого — уже четвёртый год. И вместо того чтобы бросаться на пол и стучать ногами, он бросает на Киев дроны.
В последние дни Украина живёт в странном режиме: сирена, взрыв, снова сирена. Российские атаки на Киев и область идут практически непрерывно пятые сутки. Только за несколько дней, по данным украинской стороны, были запущены около полутора тысяч дронов.
Это уже не война в привычном смысле слова. Это детская истерика, получившая в распоряжение армию, ракетные войска и промышленность.
В этом, пожалуй, и заключается главный сюрреализм происходящего. Человек, который начал войну, теперь требует, чтобы мир сначала доказал ему, что он достаточно уважает его, чтобы эту войну закончить.
То есть сначала вы должны согласиться со мной. Потом подписать то, что я придумал. А уже после этого мы можем встретиться и поговорить о мире. Очень по-взрослому. Особенно если учесть, что за окном в этот момент взрывается очередной дом.
И одновременно буду делать всё, чтобы мира не было. Потому что для настоящего трёхлетнего ребёнка признать, что он неправ, — почти физически невозможно.
А для диктатора это ещё хуже.
Ребёнок может заплакать и сказать:
— Я больше не буду.
Диктатору для этого пришлось бы признать слишком многое. Что война не закончилась победой. Что Украина не исчезла. Что украинцы не испугались. Что Европа не развалилась. Что санкции не заставили всех ползти на коленях в Кремль. Что годы войны не превратили Россию в ту сверхдержаву, которой она так хотела казаться.
И главное — что огромная машина, которую он запустил, не умеет остановиться по команде одного человека. Поэтому остаётся единственный аргумент, который понимает terribile three:
Только есть одна маленькая проблема. У трёхлетнего ребёнка истерика заканчивается.
А у государства, которое отдало свою волю одному капризному человеку, истерика может продолжаться до тех пор, пока ломаться начинает уже не мебель, а сама страна.
И тогда выясняется неприятная вещь. У истории нет функции «отменить».
Нельзя сказать:
— Я передумал.
Нельзя вернуть разбитые города. Нельзя воскресить погибших. Нельзя стереть годы войны. Нельзя нажать Ctrl+Z.
Можно только продолжать сидеть посреди собственного разгромленного детского сада, сжимать в кулаке сломанную игрушку и объяснять всему миру, что это не ты устроил бардак. Это тебя заставили.
И, наверное, самое страшное здесь даже не то, что человек ведёт себя как трёхлетний ребёнок. А то, что у этого ребёнка оказался чемоданчик с ядерной кнопкой.
РС:Только за последние четыре дня Россия запустила около 1500 беспилотников, включая примерно 800 реактивных.
Китай — дело тонкое. Он не делал громких заявлений, не выступал с эмоциональными речами, не обещал «поддерживать столько, сколько потребуется». Он выбрал другую роль — роль хладнокровного стратега.
Пока Пу воюет, Китай обеспечивает экономическую устойчивость его страны.
США и их союзники пытаются не допустить появления нового центра силы, способного изменить существующий мировой порядок.
Именно поэтому сегодня судьба Украины волнует не только Европу.
Для Китая Россия — это огромный склад дешевых природных ресурсов и одновременно рынок, на котором после ухода западных компаний почти исчезла конкуренция.
Цифры говорят сами за себя.
Если до полномасштабной войны товарооборот между Россией и Китаем составлял около 147 миллиардов долларов, то уже в 2023 году он вырос до 240 миллиардов, а в 2024-м достиг рекордных 245 миллиардов долларов. Сегодня более половины российского импорта поступает из Китая, а почти треть российского экспорта направляется именно туда.
Россия продает нефть, газ, уголь, древесину и металлы. Китай продает автомобили, электронику, станки, промышленное оборудование и тысячи компонентов, без которых современная промышленность просто невозможна.
Официально Китай заявляет о нейтралитете. Формально он действительно не поставляет России танки или истребители. Но современная война давно изменилась. Сегодня оружие невозможно производить без микроэлектроники, высокоточных станков, оптики, подшипников, чипов и сложных электронных компонентов. Именно эти товары двойного назначения продолжают поступать из Китая.
Западные аналитики считают, что именно китайские поставки стали одним из факторов, позволивших российской оборонной промышленности восстановить производство после введения санкций.
Есть историческая ирония. Еще полвека назад именно Советский Союз считался старшим братом Китая. Сегодня роли поменялись.
Экономика Китая примерно в десять раз превосходит российскую.
Пекин может заменить одного поставщика другим. Россия заменить Китай уже практически не может. Расчеты постепенно переходят на юани. Российские банки становятся зависимыми от решений китайских финансовых институтов. Даже поставки оборудования во многом определяются решениями Пекина.
Россия все больше напоминает поставщика сырья для китайской промышленности. Не случайно некоторые западные аналитики уже называют ее «младшим партнером» Китая.
Пекин не собирается жертвовать крупнейшими мировыми рынками ради Кремля. Поэтому он постоянно балансирует. Помогать настолько, чтобы Россия не проиграла. Но не настолько открыто, чтобы попасть под разрушительные вторичные санкции Запада. Это политика канатоходца.
Для Америки Украина уже давно перестала быть только европейским вопросом. Главный стратегический соперник США в XXI веке — вовсе не Россия. Это Китай.
Если Россия сможет добиться успеха в Украине, для Пекина это станет важным сигналом. Сила снова начинает работать. Международное право можно обойти. Границы можно изменить войной. Именно поэтому поддержка Украины становится частью гораздо более широкой стратегии сдерживания Китая.
Каждый из участников решает собственные задачи. Но их интересы удивительным образом совпали.
После окончания Второй мировой войны мир строился вокруг идеи, что силой нельзя менять границы. Сегодня эта идея проходит самое серьезное испытание за последние десятилетия. Поэтому Украина стала гораздо больше, чем просто государством, подвергшимся агрессии. Она превратилась в место, где решается вопрос о том, каким будет XXI век. Будет ли он временем международного права или временем права сильного. Именно поэтому эта война касается всех — даже тех, кто считает, что она происходит очень далеко.
07-23-26 Новая война
Когда-то исход войны решали численность армии, количество танков и самолётов. Сегодня всё чаще её ход меняет маленький аппарат весом в несколько килограммов.
Дрон.
Кто бы мог подумать, что однажды инженер, программист и оператор беспилотника окажутся не менее важны, чем генерал.
Украина оказалась удивительно изобретательной.
Когда не хватает ресурсов, приходится включать интеллект. Именно так рождаются нестандартные решения. За несколько лет войны украинцы превратили беспилотные технологии в настоящее искусство. Воздушные, морские, наземные дроны стали не просто новым видом вооружения — они изменили саму философию современной войны.
Ещё совсем недавно казалось, что огромные флоты и стратегическая авиация неуязвимы. Сегодня весь мир наблюдает, как сравнительно недорогие беспилотные системы способны наносить серьёзный ущерб объектам, которые прежде считались практически недосягаемыми.
История вновь подтверждает старую истину: не всегда побеждает тот, у кого больше силы. Нередко побеждает тот, кто быстрее учится. Украина учится невероятно быстро. Каждая новая разработка, каждый успешный удар беспилотников заставляет крупнейшие армии мира пересматривать свои военные доктрины. Военные академии разных стран уже изучают этот опыт, понимая, что эпоха классических войн стремительно уходит в прошлое.
Но больше всего поражает другое. За каждым беспилотником стоят люди. Инженеры, которые ночами собирают новые системы. Программисты, пишущие программное обеспечение. Конструкторы, волонтёры, операторы. Это война не только металла. Это война умов. И пока идёт война, интеллект становится одним из главных защитников свободы.
Наверное, именно это и есть главный урок Украины для всего мира. Двадцать первый век показал: побеждает уже не только сила. Побеждает мысль.
Украина. Лето 2026 года
Война продолжается.
Страшная фраза. Когда она звучит четыре года подряд, начинаешь понимать, насколько быстро человек привыкает к тому, к чему привыкать нельзя.
Новости стали частью утреннего кофе. Воздушные тревоги — частью повседневности миллионов людей. Дети научились различать звуки разных видов оружия раньше, чем названия деревьев. И это, наверное, самая страшная победа любой войны — когда она начинает казаться обычной.
Но Украина не стала обычной. Она изменилась.
В первые месяцы мир восхищался её мужеством. Потом пришла усталость. Затем политика вновь стала спорить с совестью, бюджеты — с моралью, выборы — с принципами. Так устроена демократия: общественное внимание не может бесконечно оставаться прикованным к одной трагедии.
И всё же Украина продолжает стоять.
Сегодня её сила уже не только в армии. Она — в людях, которые продолжают открывать школы под звуки сирен. В врачах, ежедневно спасающих жизни. В инженерах, восстанавливающих разрушенные электростанции. В музыкантах, которые продолжают давать концерты. В матерях, которые учат детей не ненавидеть, несмотря на всё пережитое.
Иногда мне кажется, что именно это и есть настоящее сопротивление. Не только защищать свою землю. Но и не позволить войне разрушить собственную душу.
Мир тоже изменился. Он понял, что безопасность нельзя считать чем-то само собой разумеющимся. Что международное право существует лишь тогда, когда его готовы защищать. Что свобода — не красивое слово из учебника истории, а ежедневный труд и ежедневная ответственность.
История редко бывает справедливой сразу. Иногда ей требуются десятилетия, чтобы расставить всё по своим местам. Но она всегда задаёт один и тот же вопрос каждому поколению: Что вы сделали, когда зло перестало скрываться?
Я не знаю, когда закончится эта война. Не знаю, каким будет мир после неё.
Но очень хочется верить, что однажды украинские дети будут изучать её только по учебникам. Что сирены снова станут сигналами пожарных машин, а не предупреждением о ракетной атаке. Что слово «восстановление» перестанет означать восстановление после разрушений и вновь станет означать восстановление человеческих сил после долгого рабочего дня.
Наверное, надежда и есть самая упрямая сила на земле. Её нельзя измерить. Её нельзя уничтожить. Пока она живёт в людях — живёт и будущее. И очень хочется, чтобы это будущее наконец наступило.
02-24-26 Война перекатила на пятый год.
Я почти перестала вести ежедневную хронику войны. В первые два года я писала — как дышала. Как будто если перестану фиксировать — всё исчезнет. Но писать стало невозможно. Слишком много слов вокруг. Слишком много картинок. Слишком много экспертов, моралистов, диванных стратегов. Слишком много шума — и слишком мало тишины для осмысления.
А война — не прекратилась.
Моё отрицание не остановило ракеты. Моё молчание не спасло ни одного дома. Мир как делился на тех, кто готов убивать ради амбиций варвара и его денег, и на тех, кто вынужден выживать — так и делится. Ничего нового. Просто всё стало честнее. Без иллюзий.
She gathered seashells not the way children do — noisily, on the run, with wet palms, with that triumphant delight with which they drag home meaningless trophies. No. Her collection was born differently: the way rare words are born, the way, in memory — for a second, yet with aching clarity — an elusive shade emerges, at first almost nonexistent, then ever more distinct, ever more insistent, until it becomes impossible to look away, as if the very act of looking were already a form of possession.
Each shell was familiar to her even before it reached her hands. She knew them in advance — by their future sheen, by the secret promise of mother-of-pearl.
Зазеркалье SFER IK.
Медленно открывается круглая, огромная, стеклянная
дверь, которая мягким движением впускает тебя в мир тишины. Тело само выбирает
другой ритм.
Дерево под ногами тёплое и живое. Оно пружинит,
будто это не пол, а огромная ладонь, которая держит тебя, пока ты идёшь. Стены
изгибаются так, словно их колышет ветер. Всё округлое, текучее, как будто
пространство не построили, а вырастили.
Свет падает пятнами, переливается, исчезает,
возвращается — и от этого кажется, что ты находишься не в помещении, а внутри
лесного сна.
Окна — круглые, как глаза. Они смотрят на джунгли так, будто это не вид снаружи, а продолжение комнаты. И джунгли отвечают: листья шевелятся, птицы кричат, воздух движется. Природа здесь не фон. Она — часть экспозиции. Она — главный художник.
Палитра — пастельная, теплая, нежно приглушённая, будто
цвета прошли через сон, прежде чем явиться глазу. Эти ветви — уютные,
доверчивые, слегка рассеянные, как герои, забывшие, зачем вошли в комнату, но
оставшиеся из вежливости. Они не позируют — они дышат.
За окном метель упражняется в белой каллиграфии, яростно
перечёркивая пейзаж, сводя мир к вихрю и шороху. А здесь, в этом камерном
убежище сухих трав, возникает ощущение тепла и уюта — не физического, но
убедительного, как литературная иллюзия. Словно зима, запнувшись о лавандовую
тень, на мгновение утратила своё превосходство, позволив лету остаться — пусть
и в высушенном, но благородно сохранённом виде.
05-19-26 Порода льна и коллагена
Не так давно, порядка пары, тройки лет назад, появилась отдельная, почти декоративная поросль женщин, которая сегодня уверенно расселяется по Европе и курортным зонам — как будто это не люди, а серийный экспорт эстетики из одного и того же закрытого цеха. Кстати на Сицилии я их не заметила.
Я впервые обратила на них внимание в Дубае. Потом они спокойно переехали в Андалусию, как будто это просто смена декораций в одной и той же симуляции. Передвигаются они с выражением лица, которое можно кратко расшифровать как: «не подходи, я могу куснуть, но сначала оценю твой социальный рейтинг».
Внешне всё предельно унифицировано. Светлые льняные примятые костюмы — не одежда, а униформа. Волосы — приглажены до состояния архитектурного проекта: ни одной лишней мысли, ни одного выбившегося элемента. Лица — слегка переформатированы: коллаген, ботокс, филлеры, чтобы эмоции не мешали интерфейсу. Милая подробность: губы как у африканских афродит.
