Священное место
Попробуй припомнить.
Есть ведь у тебя такое место, спрятанное не на карте, а где-то между вдохом и
тем мгновением, когда мысль ещё не успела назваться. Там, в тёмных, прохладных
сплетениях корней, в терпком соке ягод, в ракушках, хранящих шёпот давно
отступившего моря, — живёт нечто, что ты когда-то безошибочно называла своим.
Улыбнись — не губами, а чуть глубже.
Дыши медленно, как будто воздух имеет вкус и ты его пробуешь.
Вдох.
Выдох.
И снова — пока счёт не растворится и восьмёрка не сомкнётся сама в себе, мягко,
без усилия.
Тело в этот момент начинает вести себя странно: сначала
тяжелеет, потом, спохватившись, теряет вес, как забытая в воде ткань. И вот ты
уже не столько внутри него, сколько рядом — или повсюду сразу.
Теперь — туда.
Не шагом, не движением, а тем особым соскальзыванием,
каким во сне попадают из комнаты в сад.
Ты оказываешься среди корней — длинных, как воспоминания,
свисающих из такого далёка, что у него нет названия. Они едва заметно
покачиваются, и кажется, будто это не они движутся, а само время лениво дышит
сквозь них.
Где-то рядом — камень, тёплый, несмотря на свою
древность. Ты знаешь: здесь загадывают. Не словами — словами здесь только
портят — а лёгким внутренним поклоном, почти незаметным решением быть.
Ты касаешься ракушек — и они отзываются сухим, хрупким
звуком, как будто в них остался последний след волн. Легко, почти рассеянно,
переходишь с одной на другую, не задумываясь о равновесии.
И вдруг — танец на прозрачной, почти несуществующей
пирамидке из стекла, где каждый шаг отзывается тихим звоном, ты на мгновение
становишься этой хрупкой устойчивостью.
И только потом замечаешь: тревоги исчезли не сразу, не
драматично — они просто не последовали за тобой. Остались где-то, не сумев
запомнить дорогу.
А здесь — лишь свет, который, играя, касается твоей щеки, как если бы солнце
решило проверить: настоящая ли ты.
Я придумала тебе оберег.
Вишня — с её почти человеческой нежностью — хранит в себе
склонность к согласию. Она не навязывает счастья, но создаёт такие условия, при
которых оно вдруг оказывается возможным.
Туя, строгая и внимательная, как молчаливый страж,
очищает пространство одним своим присутствием. В её неподвижности есть нечто от
длительности — от жизни, которая не спешит заканчиваться.
Говорят, она помнит Юпитер, но, возможно, она просто умеет держать небо.
И на ней — каменное сердце.
Не тяжёлое, а верное. Оно не бьётся — но удерживает ритм.
Аметист лежит рядом, как кусочек сумерек, в которых ещё
не решили, будет ли ночь. Он ничего не обещает — только слегка смещает угол
зрения, и ты вдруг начинаешь замечать то, что всегда было.
И всё это — не дано тебе, а узнано тобой.
Sacred Place
(Commission)
Try
not to imagine—but to remember.
You do have such a place, hidden not on any map, but somewhere between an
inhale and that instant before a thought manages to name itself. There, in the
cool, dark interlacing of roots, in the tart sweetness of berries, in seashells
holding the whisper of a long-withdrawn sea—lives something you once
recognized, without hesitation, as your own.
Smile—not
with your lips, but a little deeper.
Breathe slowly, as if the air had a taste, and you were sampling it.
Inhale.
Exhale.
And again—until counting dissolves and the figure eight closes gently into
itself, without effort.
At
some point, your body begins to behave strangely: first, it grows heavy, then,
as if reconsidering, loses its weight, like fabric forgotten in water. And you
are no longer quite inside it, but beside it—or everywhere at once.
Now—there.
Not
by stepping, not by moving, but by that particular slipping motion with which,
in dreams, one passes from a room into a garden.
You
find yourself among roots—long as memories, hanging from such a distance it has
no name. They sway ever so slightly, and it seems not that they are moving, but time
itself is breathing lazily through them.
Nearby—a
stone, warm despite its age. You know: this is where wishes are made. Not in
words—words only spoil things here—but in a slight inner tilt, an almost
imperceptible decision to be.
You
touch the shells, and they respond with a dry, fragile sound, as if the last
trace of waves still lingers inside them. Lightly, almost absentmindedly, you
move from one to another, without thinking of balance.
And
suddenly—dance.
Not because you must, but because you cannot do otherwise. Upon a transparent,
nearly nonexistent pyramid of glass, where each step answers with a soft chime,
you become, for a moment, that delicate balance.
Only
afterward do you notice: your anxieties did not vanish all at once, not dramatically,
they simply did not follow you. They remained somewhere behind, unable to
remember the way.
And here, there is only light, playing as it touches your cheek, as though the
sun wished to check whether you are real.
I
created you a talisman.
The
cherry tree, with its almost human tenderness, carries within it a quiet
inclination toward harmony. It does not impose happiness but creates conditions
in which it suddenly becomes possible.
The
white cedar, like a silent sentinel, clears the space by its mere presence. In
its stillness, there is something of duration—of a life that does not hurry to
end.
They say it remembers Jupiter; perhaps it simply knows how to hold the sky.
And
upon it—a stone heart.
Not heavy, but faithful. It does not beat—yet it keeps the rhythm.
The
amethyst lies nearby, like a fragment of twilight, undecided whether it will
become night. It promises nothing—only shifts your angle of vision ever so
slightly, and suddenly you begin to notice what has always been there.
And
all of this is not given to you, but recognized by you.
.jpg)
