Наш дом. Из серии "Опись счастья" Лирические миниатюры памяти

Наш дом из серии "Опись счастья" Лирические миниатюры памяти

Наш дом, в котором я жила с трех до восьми лет, стоял на углу бульвара Шевченко и переулка Белинского (сейчас Аллы Горской). Теперь дома нет. На его месте выросло тяжеловесное бетонное сооружение, лишенное всякой памяти о тех домах, что когда-то жили здесь. Забавно, что спустя много лет именно в этом новом здании я проходила собеседование и неожиданно получила работу. Будто место, стерев прошлое, все же решило оставить мне маленький привет.

А прежде здесь стояли несколько старых одно - и двухэтажных домов, объединенных общим двором. Двор начинался на бульваре Шевченко. Его охраняли огромные темно-зеленые железные ворота, казавшиеся мне неприступными крепостными створками. Возле них неизменно появлялся наш дворник — богатырского сложения, с тяжёлой метлой и внушительной связкой ключей на поясе, которая при каждом шаге отзывалась сухим металлическим перезвоном.

По другую сторону двор заканчивался ажурной кованой решеткой, отделявшей его от школьного, куда мне еще только предстояло попасть. Каждый вечер тяжелые ворота медленно закрывались, и вместе с их глухим скрипом мой маленький мир будто запирался до следующего утра — спокойный, безопасный и бесконечный.

Кроме кустов сирени, во дворе жили огромный старый каштан, несколько лип и пара кленов. Летом они смыкали кроны так плотно, что двор почти целиком утопал в прохладной тени. У каждой квартиры на первом этаже был свой палисадник — маленькое царство цветов и забот. У нас рос роскошный розовый куст. Папа посадил его в день моего рождения, и долгое время мне казалось, что мы с ним растем вместе.

Для меня этот двор был целой вселенной.

Детей моего возраста было всего трое — Наташа Кривенко, Вадик Квятковский и Вовка Кириченко. Наташа с нами играла редко. Я неизменно назначала себя предводителем всех предприятий. Вовка подчинялся беспрекословно, Вадик же обладал независимым характером и время от времени объявлял настоящие забастовки, требуя пересмотра правил или смены командования.

Мы воевали с соседним двором, устраивали засады, строили крепости и, конечно же, делали «секретики». Для этого в палисаднике выкапывалась маленькая ямка, на дно которой бережно укладывались цветочные лепестки, золотистые фантики от конфет, разноцветные бусинки и всякие бесценные сокровища. Сверху все накрывалось стёклышком и осторожно присыпалось землей. Потом наступало самое интересное — искать секретики противника. Найти чужой клад и разрушить его считалось едва ли не большей победой, чем сохранить собственный.

Именно тогда происходило со мной одно маленькое чудо, которому я не придавала никакого значения. Я постоянно находила бусинки. Они попадались всюду: в земле, под деревьями, возле дорожек. Откуда они брались в нашем тихом, почти закрытом дворе, где редко появлялись посторонние, мне и в голову не приходило задуматься. Казалось, земля сама время от времени дарила их мне. Теперь, спустя столько десятилетий, это кажется почти загадкой.

Несколько тех самых бусинок сохранились у меня до сих пор. Вместе с ними уцелел и маленький стеклянный пузырек из-под какого-то давно забытого лекарства, в котором я их хранила. Этот пузырек пережил наш старый двор, пережил мой дом, пересек вместе со мной океан — сначала в Канаду, потом в Америку. Иногда мне кажется, что память живет не в людях, а в таких вот крошечных предметах. Они молчат всю жизнь, но стоит взять их в руки — и под густыми кронами старого каштана снова слышны наши голоса, а где-то совсем рядом, под тонким слоем земли, все еще прячется чей-то не найденный «секретик».

За Желтодвером

У каждого детства есть своя дверь. Моей был Желтодвер.

В моей первой комнате — детской, в доме родителей на бульваре Шевченко — стоял огромный платяной шкаф. У него были желтые двери, и потому звали его просто — Желтодвер. Он не столько занимал место, сколько делил мой мир на две неравные страны: одну светлую, другую сумеречную.

В светлой части комнаты царило пианино — старое, но окруженное такой семейной почтительностью, словно внутри его полированного корпуса покоилась история нескольких поколений. На нем я старательно наигрывала гаммы и первые, еще неумелые ноктюрны. Рядом стоял огромный письменный стол, который до школы жил праздной жизнью и лишь по большим праздникам переселялся в гостиную, уступая место шумным застольям. Здесь же находилась моя кровать — с тугими металлическими пружинами и затейливой кружевной вязью спинок, похожих на чугунные морозные узоры.

Под кроватью зимовали банки с вареньем. Их прикрывали кружки плотной белой бумаги, заботливо перевязанные разноцветными ленточками. Поэтому комната всегда пахла одновременно летом и осенью: вишней, сливой, яблоками, сахаром и чем-то еще — тем особенным ароматом домашнего времени, который невозможно сохранить ни в одном флаконе.

В этой кровати вместе со мной пережидали сумерки самые невероятные существа. Ручная белка с нелепым именем Щеня, ворона Дора со сломанным крылом, щенок Тяпа, выросший из смешного «тяпы» в благородного, статного пинчера. Переименовывать его было уже поздно: величественная собачья осанка до конца жизни соседствовала с именем, которое совершенно не соответствовало его породистой серьезности.

Когда мы уехали, Тяпа остался у бабушки. Она любила его с той безоговорочной, почти разрушительной нежностью, на которую способны только очень добрые люди. Избаловала она его до совершенно невероятного состояния: Тяпа отказался есть самостоятельно. Бабушка усаживала его перед собой и кормила с ложки, как маленького ребенка. Ложку он принимал с достоинством наследственного аристократа, которому подобное обслуживание положено по праву рождения.

Сам он соглашался лишь на две вещи — грызть косточки и пить воду. Все остальное существовало только в сопровождении заботливой бабушкиной руки.

Когда я увидела это своими глазами, долго не могла поверить. Передо мной был все тот же могучий, породистый пинчер с благородной осанкой и умным взглядом, но внутри этого собачьего достоинства жил избалованный ребенок, которому оказалось проще дождаться ложки, чем наклониться к собственной миске.

За Желтодвером начиналось другое государство. Там всегда было немного темнее, словно свет, добираясь туда, уставал. Книжная полка подпирала потолок рядами тяжелых томов, а рядом стояла громадная коробка из-под телевизора, набитая пуховыми перинами и запасными подушками. Это сумеречное убежище было моим любимым местом в дождливые, «негуляльные» дни. Там можно было бесконечно строить собственные миры, не опасаясь, что кто-нибудь нарушит их молчаливый порядок.

Книги казались мне великанами. Особенно одна — тяжелая, с металлическими уголками, изящной застежкой и крошечным ключиком. Ее страницы окружала кружевная рамка, а буквы были написаны каким-то чужим, загадочным письмом, которое я пыталась читать скорее сердцем, чем глазами. Иллюстрации тревожили и притягивали одновременно.

Лишь много позже я узнала, что это была старинная Библия.

Но Африка — наше большое семейное путешествие — словно потребовала свою жертву именно у нее.

Дом на бульваре Шевченко пошел под снос. Немногочисленный наш скарб перевозили друзья и родственники. Книги разошлись по чужим коробкам, полкам, квартирам. Многие потом удивительным образом возвращались ко мне: я узнавала их по потертым корешкам, по детским карандашным отметкам, по случайно оставленным засушенным листьям между страниц. Но тяжелую Библию с металлическими уголками я больше никогда не увидела.

Иногда мне кажется, что она и теперь стоит где-нибудь в частной библиотеке, терпеливо ожидая нового хозяина. Подозреваю, что ценность ее была не только духовной.

Была на полке и другая книга — на непонятном языке. В ней почти не было слов, только картины. Под каждой — несколько коротких строчек, набранных незнакомыми буковками, которые казались мне не буквами, а крохотными загадочными рисунками.

Особенно полюбилась мне молодая белокурая дама, бережно несущая на серебряном подносе что-то, несомненно, необыкновенно вкусное. Был еще «дяденькака», пронзенный десятком стрел, и «девочка», державшая на руках малорослого старичка, — сочетание, совершенно невозможное для моего детского понимания.

Впрочем, я уже знала Черномора из иллюстраций к «Руслану и Людмиле» и решила, что этот голый старичок — тот самый сказочный колдун, только почему-то доверившийся девочке.

«Дяденьку» же мне было по-настоящему жалко. Он смотрел тем же обиженно-страдальческим взглядом, каким смотрел мой Тяпа, когда мама с выуживала из кастрюльки суповую мозговую косточку и торжественно вручала ее папе, хотя по всем непреложным законам собачьей справедливости она должна была принадлежать именно Тяпе. В такие минуты его глаза становились почти человеческими. Именно такие глаза были и у человека, пронзенного стрелами.

Лишь много позже, когда мой немецкий перестал быть сплошной тайной, я узнала, что одна из самых любимых книг моего детства была альбомом Дрезденской галереи. «Дяденька» оказался святым Себастьяном, белокурая красавица — знаменитой «Шоколадницей», а девочка несла на руках вовсе не сказочного Черномора, а младенца Иисуса, которого художник наделил почти старческим лицом. Объяснение этой странной, почти невозможной для ребенка мудрости пришло ко мне еще позже — уже в музее Сиены, где искусство неожиданно продолжило разговор, начатый когда-то той загадочной книгой с непонятными буквами.

Желтодвер хранил и другие тайны.

Иногда за его желтыми створками родители прятали подарки ко дню рождения. Мама искренне верила в надежность этого тайника, а папа всякий раз не выдерживал заговора и, заговорщически улыбаясь, показывал мне сокровища заранее.

На один из последних моих киевских дней рождения появилась кукла почти с меня ростом. Стоило взять ее за руку — и она начинала идти рядом, медленно переставляя ноги и поворачивая голову так естественно, что в первое мгновение казалась живой. Прическа у нее была точь-в-точь как у принцессы Леи из «Звездных войн», хотя тогда я еще не знала этого имени. Для меня она сразу стала Лялей — как мама. И, наверное, именно поэтому среди множества игрушек она так быстро перестала быть куклой и превратилась в еще одного члена нашего маленького домашнего мира.

Иногда мне кажется, что дом моего детства давно перестал существовать только на карте. Он продолжает жить где-то внутри меня — за Желтодвером, в запахе вишневого варенья, в шорохе книжных страниц, в осторожных шагах куклы Ляли и в нетерпеливом стуке Тяпиных когтей по деревянному полу.

Память удивительно бережлива. Она не хранит стены — стены сносят. Не хранит вещи — они теряются, ломаются, переходят в чужие руки. Она хранит совсем другое: свет в сумеречной комнате, тепло ладони отца, тайком открывающего дверцу шкафа, бабушкину ложку, с которой степенный пинчер принимал обед, словно старый граф на торжественном приеме.

Наверное, именно из таких пустяков и складывается настоящее детство. Не из больших событий, а из маленьких чудес, которые тогда казались обыкновенной жизнью, а спустя годы становятся самым драгоценным богатством, которое невозможно ни потерять, ни отнять.

Еще один «победитель». Из серии "Институтские байки"

Еще один «победитель».

На третьем курсе я перешла в другую группу. Началось профессиональное обучение.

Безалаберность первых двух курсов как-то сама собой закончилась. Учиться стало интересно: появились настоящие профессионалы-преподаватели, и институт наконец перестал напоминать продолжение школы.

В свободное время я с забавной упёртостью изучала Киев.

Медузий Глаз из серии "Институтские байки"

 

Исключения. Медузий Глаз.

Но были и исключения.

Например, был такой студентик в нашей группе — Саша К. Он всё время повторял, что зовут его Александер, то бишь победитель. Но на Александра он, честно говоря, не тянул.

Он был старше ребят, поступивших сразу после школы, года на три-четыре. Иногородний. Наверное, служил в армии. Не помню.

Вида он был совершенно резиново-мячикового. Были такие мячики во времена СССР в магазинах игрушек: наполовину красные, наполовину синие, блестящие, с белой полосочкой посередине. Вот и Саша блестел.

Голова у него была абсолютно круглая, и такие же круглые, на выкате, водянистые глазки. Мне они почему-то напоминали медуз. И тельце под стать — уже с небольшой животиковой округлостью. Правда, одевался он по сравнению с нашей студенческой братией довольно фасонабельно: чёрные свитерки, кожаные курточки, чёрные джинсики.

Марал или Три банки памяти

Марал или Три банки памяти

Если есть что-то, что мы называем душой, — это память: она составляет нашу идентичность. Умберто Эко

Марал была моей институтской подругой — удивительным человеком, из тех, чьё присутствие не всегда удаётся заметить сразу, но чьё отсутствие обнаруживается почти мгновенно. Есть люди, которые входят в комнату вместе с шумом собственной личности; Марал входила почти бесшумно, словно заранее извиняясь перед пространством за то, что занимает в нём место. И всё же в ней было что-то такое, что заставляло оборачиваться. Не внешность — хотя, конечно, и она; не манера говорить — скорее то странное внутреннее напряжение, которое иногда угадывается в человеке прежде, чем он сам о нём догадывается.

Теперь, спустя годы, я думаю, что наша дружба была одной из тех случайностей, которые лишь задним числом начинают казаться судьбой.

Я родилась с каким-то, вероятно, чрезмерным количеством воздуха внутри. Мне всё время было тесно — в правилах, в готовых ответах, в определениях, в том, что полагалось любить, как полагалось жить и даже о чём полагалось молчать. Свободу я примеряла, как примеряют чужое платье: сначала оно кажется слишком большим, потом вдруг обнаруживается, что рукава можно подвернуть, а через некоторое время ты уже не понимаешь, как прежде обходилась без него.

С возрастом менялась и само понятие свободы.

Home style cooking / Домашня кухня 2026 / Домашняя кухня 2026/ Bon Appétit!

Осенний рецепт.  Цветная капусточка в пармезане.

Разделить цветную капусту на небольшие соцветия. Отварить в слегка подсоленной воде с лавровым листом, горошками чёрного перца и любыми специями на ваш вкус. 

Варить до состояния, когда капуста легко прокалывается ножом, но ещё не разваливается. Думаю, минут 7 будет достаточно. 

Разогреть духовку до 375–400°F в режиме Roast. 

Тем временем приготовить заливку: взбить яйцо (количество зависит от размера капусты), добавить укроп, тёртый пармезан, немного мускатного ореха, чёрный перец и щепотку карри. С капусты слить воду и добавить яичную смесь. Хорошенько перемешать, чтобы каждое соцветие оказалось покрыто яично - пармезанной заливкой. 

Выложить капусту на противень, застеленный пергаментной бумагой, и поставить в хорошо разогретую духовку на 15–25 минут — в зависимости от того, насколько румяной и поджаристой вы хотите её получить. 

Готовую капусту переложить на блюдо. При желании можно посыпать паприкой или слегка полить шрирачей. 

А я больше всего люблю эту капусту комнатной температуры — тогда вкус пармезана становится особенно выразительным.

Икона «Семистрельная»

Икона «Семистрельная»

Видео на Инста: kaymargarita

Это мой первый — и, наверное, последний — опыт создания иконы.

Начал ее мой папа, года за два до своей смерти. Иконы не любят спешки. Их не пишут — к ним долго идут. Эту он закончить не успел. Однажды молча протянул мне доску с едва намеченным ликом Богоматери, словно передал не работу, а незавершенную мысль.

Потом ушел.

Прошло еще несколько лет.

Все эти годы икона жила рядом со мной. Я часто подходила к ней, всматривалась, проводила рукой по шероховатой поверхности дерева и снова уходила. Мне казалось, что она терпеливо ждет чего-то, чего не понимала я сама.

Лабиринт настроений. Она.

Посмотрите на нее. Не спешите. Она уже заметила, что вы на нее смотрите.😂

Вообще, это лицо из тех, с которыми лучше не спорить. Не потому, что проиграете. А потому, что оно даст вам возможность самому понять, где вы были неправы.

Один глаз здесь смотрит в будущее. Второй — уже вернулся оттуда с отчетом. Поэтому выражение лица такое спокойное. Когда всё знаешь заранее, нервничать уже бессмысленно.

Корона сверху напоминает не о власти. Она напоминает о том, что у каждой женщины есть свои маленькие королевства. Одно — в голове. Второе — в сердце. И третье — куда посторонним вообще вход запрещен.

Серьги здесь круглые. Очень правильно. Потому что жизнь ходит по кругу. Только начинаешь думать, что всё понял, как снова оказываешься в начале. Но уже с другим цветом волос... или настроением.

Нос, конечно, существует отдельно. Он здесь главный архитектор характера. Всё делит пополам: эмоции налево, здравый смысл направо. Иногда наоборот. По обстоятельствам.

Шулер. Из серии «Архив забытых жизней»

Задание было четким —«превратиться» в животное по своему выбору. Но именно такие задания чаще всего оказываются ловушками для тех, кто не умеет идти по прямой. Моё сознание, как это с ним водится, упрямо уклонилось — не в сторону звериного, а в сторону забытого.

И вместо шерсти, клыков или крыльев я обнаружила… рукава. С картами.

Я оказалась в прошлом — не в условном, книжном прошлом, а в том, которое пахнет, дышит и оставляет след на коже.

Я сидела в трактире.

Воздух был тяжёлым, густым от дыма, кислого вина и чего-то прелого, почти звериного. Свечи коптили, оставляя на столах неровные островки жёлтого света. За соседними столами шумели люди. Голоса звучали громко, с той особой хрипотцой, в которой уже угадывается будущая ссора.

Я была мужчиной. Карточным шулером.

Лабиринт настроений. Он.

Посмотрите на это лицо. Не спешите. Оно само еще не решило, какое оно сегодня.

Слева — оптимист. Справа — человек, который уже знает, чем это закончится. Один глаз говорит: «Всё будет хорошо», другой уточняет: «Для кого именно?»

Нос здесь не для дыхания. Нос здесь для размышлений. Он разделяет две точки зрения, которые никогда не договорятся.

Рот вообще живет отдельно. Ему уже есть что сказать, но опыт подсказывает — лучше промолчать.

А вся конструкция напоминает человека, который утром прочитал новости, днем поговорил с начальством, вечером посмотрел на цены в магазине и теперь пытается собрать себя обратно из геометрических фигур.

Удивительное произведение. Стоишь напротив него и понимаешь: это не маска. Это инструкция по эксплуатации человека.

Причем сокращенная версия. Полная не поместилась бы даже на этой зеленой табличке.

Абсурдбизмы 2026.

08-30-26 Советы, которых мы не просили. Семья. 

Сегодня мне хочется поговорить с вами о непрошеных советах.

Тема эта довольно острая в каждой семье. И, как это часто бывает с вещами, которые сначала просто раздражают, постепенно превратилась в предмет размышлений: кто даёт советы, зачем, кому они нужны и почему иногда самая невинная фраза способна вызвать маленькую семейную бурю.

Начну с утверждения, которое поначалу может показаться не имеющим к советам никакого отношения:

Вы — первая жертва собственного гнева.

27 Years, 6 Strings / Windows into a Life

Видео есть в инстаграм. 

Она собирала эту коллекцию двадцать семь лет — не нарочно, не с тем холодным усердием, с каким собирают фарфор или редкие марки, а почти бессознательно, как дерево год за годом наращивает новые кольца под корой. Каждая вещь сама находила её, потому что прежде побывала в руках сына.

Теперь всё это лежало на длинном столе в мастерской художницы, среди запаха льняного масла, древесной пыли и растворённого в солнечном свете терпкого терпентина. Женщина смотрела на свои сокровища с лёгкой растерянностью: вынутые из ящиков, коробок и книжных страниц, они вдруг показались ей странными, почти сиротливыми.

Фигурка любимого рыжего кота. Белый фарфоровый заяц. Нефритовый Будда, привезённый из далёкого путешествия. Камни, собранные на морских берегах и горных тропах. Засушенные листья, сохранившие призрачную прозрачность ушедшей осени. Маленькие предметы, на первый взгляд ничем не примечательные, но наполненные тем особым весом, который время сообщает лишь вещам, пережившим вместе с человеком часть его жизни.

— Это всё? — тихо спросила художница.

— Нет, — ответила женщина после долгой паузы. — Это только то, что осталось в предметах.

Андалузию, Испания / Andalusia, Spain

Видео смотрите в инстаграм.

Одна долговременная, почти подруга-испанка – уговаривала съездить в Андалузию. Уговаривала ни один год. Мы согласились. 

Путь был довольно прост: Seville - Jerez de la Frontera - Cadiz - Setenil de las Bodegas - Ronda– Marbella - Malaga - Nerja – Granada – Antequera. 

Наверное, мы переели Европы — как переедают сладкого, когда почти не чувствуешь вкуса. Первые поездки по Испании били по нервам: синяя, почти нереальная гладь моря, выжженные холмы, как декорации к древней трагедии, и вдруг — города, тёплые, тесные, будто вылепленные руками, с запахом кофе, вина, пыли и старинных историй. Тогда хотелось идти дальше, глубже, раствориться в этом свете. Теперь — нет. Всё будто уже виденное и пережитое. 

Остались лишь два удара, два сбоя в системе восприятия: коррида и Гранада.

Seville

Священное место / Sacred Place

Instagram: kaymargarita 

galleryofparadoxes

Священное место

Попробуй припомнить.
Есть ведь у тебя такое место, спрятанное не на карте, а где-то между вдохом и тем мгновением, когда мысль ещё не успела назваться. Там, в тёмных, прохладных сплетениях корней, в терпком соке ягод, в ракушках, хранящих шёпот давно отступившего моря, — живёт нечто, что ты когда-то безошибочно называла своим.

Собранная из чужих голосов

Люди появлялись на моём пути так же внезапно, как и исчезали. Одни задерживались — обживали пространство рядом со мной, наполняли его голосами, привычками, взглядами. Другие — лишь касались, как тень на стене, и уходили, не оставляя почти ничего, кроме едва уловимого послевкусия встречи.

Каждому из них я называла своё имя — простое, данное однажды родителями и, казалось бы, неизменное. Но в их устах оно начинало жить иной жизнью. Кто-то произносил его мягче, чем следовало; кто-то — резче, будто отсекая лишние звуки. Некоторые и вовсе позволяли себе вольности: сокращали, удлиняли, переиначивали — иногда по настроению, иногда по прихоти, а порой так, словно слышали его впервые и пытались угадать заново.

Постепенно я стала замечать: дело не в имени. Мы вообще редко слышим друг друга буквально. Мы видим — через собственные ожидания, слышим — через внутренний шум, верим — в то, что уже когда-то выбрали для себя. И моё имя, переходя от одного человека к другому, становилось зеркалом — в нём отражались не столько я, сколько они сами.

Мне стало любопытно: почему именно так? По каким скрытым законам чужое восприятие перекраивает, казалось бы, неизменное?

Эта записка — попытка собрать воедино все мои имена. И, возможно, понять, что именно видел во мне каждый из тех, кто выбирал для меня своё собственное звучание.

Родители дали мне имя Маргарита — имя, в котором есть тяжесть и свет одновременно. Оно

My new #3D art / Spring mood

Весна в моей работе вспыхивает не робко, а с почти озорной дерзостью. Я вылепила её в трёх измерениях — словно поймала в ладони мгновение, когда воздух уже пахнет теплом, но ещё хранит прохладную прозрачность утра. Формы там живут своей тихой жизнью: округлые, лёгкие, чуть игривые, будто они только что проснулись и решили устроить маленький праздник. 

Цвета в этом квадрате не просто цвета, а маленькие вспышки настроения. Они переливаются, как смех, который невозможно удержать. В них есть солнечная небрежность весеннего дня: когда свет падает косо, когда всё вокруг кажется немного чудом. 

Я работала так, будто складывала улыбку из света, формы и воздуха. И теперь она там — внутри этой 3D-сцены — тихо расцветает. Стоит взглянуть, и в уголках губ невольно появляется та самая лёгкая, весенняя улыбка, которая приходит без приглашения и остаётся чуть дольше, чем ожидалось. 🌸

Хроника войны. 2026

09-07-261 1658-й день войны

Прислали украинцы: 

"Занепокоєні .." ( До світу...)

Занепокоєні... Ситі, пихаті!

Занепокоєні... Сильні, багаті!

Занепокоєні... Просто байдужі!

Занепокоєні... Втрачені душі ..

Що ж ви,"тривожники"совість згубили?

Ви подивіться могили й могили!!!

Нація гине, народ помирає!!!

"Занепокоєний" світ... співчуває.

Гарні костюми про здобич все мріють!

І гаманці, що ніяк не міліють!

Що їм потрібно... Щоб їх не чіпали?!

Щоб Україна за спину сховала!!!

Занепокоєні... Де ж та безпека?

Певне немає у небі вже пекла!

Певне і раю у Бога немає...

Світе прокинься!! Ми тут помираєм!!!

Ми помираємо, ти чуєш, плането!!!

Господи Боже, прокинься, ну де ти?!

Світ збожеволів... А вб..я керує!

Крик українців ніхто вже не чує...

Світлана Дубницька

08-31-261 1650-й день войны 

Трехлетний с ядерной бомбой. Истерика длиною в четыре года

Пу всё больше напоминает не президента огромной страны, не стратега и даже не диктатора. Он напоминает трёхлетнего ребёнка.

Не обычного трёхлетнего — милого, любопытного, который спрашивает, почему небо синее и откуда берутся кошки. А того самого terrible three — возраста, когда человек впервые обнаруживает, что у него есть воля, и немедленно решает проверить её на прочность окружающих.

— Нет.
Почему?
— Потому что я сказал.
— Но ведь можно договориться.
— Нет.
— Но ты же сам говорил, что хочешь мира.
— Я хочу мира.
— Тогда давай остановим войну.
— Нет.

И вот тут начинается истерика. Только у обычного трёхлетнего ребёнка истерика длится двадцать минут. Потом он устает, выпивает сок и засыпает.

У этого — уже пятый год. И вместо того чтобы бросаться на пол и стучать ногами, он бросает на Киев дроны.

В последние дни Украина живёт в странном режиме: сирена, взрыв, снова сирена. Российские атаки на Киев и область идут практически непрерывно пятые сутки. Только за несколько дней, по данным украинской стороны, были запущены около полутора тысяч дронов.

Это уже не война в привычном смысле слова. Это детская истерика, получившая в распоряжение армию, ракетные войска и промышленность. 

Ребёнок требует игрушку.
Ему говорят: нет. Он ломает стул.
Ему говорят: это ничего не изменит. Он разбивает окно.
Ему говорят: остановись. Он поджигает дом.
И всё это время повторяет:
— Это вы меня вынудили.

В этом, пожалуй, и заключается главный сюрреализм происходящего. Человек, который начал войну, теперь требует, чтобы мир сначала доказал ему, что он достаточно уважает его, чтобы эту войну закончить.

Ему предлагают переговоры — он требует условий.
Ему предлагают компромисс — он называет предложения «экзотическими» и неприемлемыми.
Ему предлагают встретиться — он объясняет, что встречаться нет смысла, пока на столе не лежит готовое соглашение.

То есть сначала вы должны согласиться со мной. Потом подписать то, что я придумал. А уже после этого мы можем встретиться и поговорить о мире. Очень по-взрослому. Особенно если учесть, что за окном в этот момент взрывается очередной дом.

Удивительно, как быстро имперская величественность превращается в детское:
«А я всё равно буду!»
Буду. 
Буду бомбить. 
Буду требовать. 
Буду угрожать. 
Буду делать вид, что ничего не происходит. 
Буду говорить о мире.

И одновременно буду делать всё, чтобы мира не было. Потому что для настоящего трёхлетнего ребёнка признать, что он неправ, — почти физически невозможно.

А для диктатора это ещё хуже.

Ребёнок может заплакать и сказать:

— Я больше не буду.

Диктатору для этого пришлось бы признать слишком многое. Что война не закончилась победой. Что Украина не исчезла. Что украинцы не испугались. Что Европа не развалилась. Что санкции не заставили всех ползти на коленях в Кремль. Что годы войны не превратили Россию в ту сверхдержаву, которой она так хотела казаться.

И главное — что огромная машина, которую он запустил, не умеет остановиться по команде одного человека. Поэтому остаётся единственный аргумент, который понимает terribile three:

«А вот назло!»
Назло Украине.
Назло Европе.
Назло Америке.
Назло здравому смыслу.
Назло собственным гражданам.
Назло будущему.

Только есть одна маленькая проблема. У трёхлетнего ребёнка истерика заканчивается.

А у государства, которое отдало свою волю одному капризному человеку, истерика может продолжаться до тех пор, пока ломаться начинает уже не мебель, а сама страна.

И тогда выясняется неприятная вещь. У истории нет функции «отменить».

Нельзя сказать:

— Я передумал.

Нельзя вернуть разбитые города. Нельзя воскресить погибших. Нельзя стереть годы войны. Нельзя нажать Ctrl+Z.

Можно только продолжать сидеть посреди собственного разгромленного детского сада, сжимать в кулаке сломанную игрушку и объяснять всему миру, что это не ты устроил бардак. Это тебя заставили.

И, наверное, самое страшное здесь даже не то, что человек ведёт себя как трёхлетний ребёнок. А то, что у этого ребёнка оказался чемоданчик с ядерной кнопкой.

РС:Только за последние четыре дня Россия запустила около 1500 беспилотников, включая примерно 800 реактивных.

И пока дипломаты подбирают вежливые слова, пока мир обсуждает формулировки будущего соглашения, пока взрослые пытаются найти ключ к этой истерике, Украина продолжает считать погибших.
1650 дней.
И, пожалуй, пришло время перестать объяснять ребёнку, почему он неправ.
Пришло время отнять у него спички.

08-02-26 1611-й день войны  Уже давно счет идет не на недели и не на месяцы. Даже годы перестали удивлять. 1611 дней Украина живет между воздушными тревогами, надеждой и болью. Мир постепенно привыкает к войне, а для миллионов украинцев она по-прежнему начинается каждое утро с вопроса: что принесет сегодняшний день?

Буквально в первую неделю после нападения России на Украину я написала, что Китай становится одним из главных участников этой войны, хотя на поле боя не присутствует. Тогда многим казалось, что главными действующими лицами являются Россия, Украина, Европа и Соединенные Штаты. Но уже тогда было понятно: без Китая эта картина неполна.

Китай — дело тонкое. Он не делал громких заявлений, не выступал с эмоциональными речами, не обещал «поддерживать столько, сколько потребуется». Он выбрал другую роль — роль хладнокровного стратега.

Пока Пу воюет, Китай обеспечивает экономическую устойчивость его страны.

США и их союзники пытаются не допустить появления нового центра силы, способного изменить существующий мировой порядок.

Именно поэтому сегодня судьба Украины волнует не только Европу.

Китай не союзник России. Он ее выгодоприобретатель. В начале войны многие ожидали, что Китай либо дистанцируется от Кремля, либо станет его полноценным военным союзником. Не произошло ни того, ни другого. Пекин выбрал гораздо более выгодную позицию. Он не отправляет армии. Не поставляет танки под собственным флагом. Не признает аннексии украинских территорий. Но при этом делает все, чтобы Россия не проиграла.

Для Китая Россия — это огромный склад дешевых природных ресурсов и одновременно рынок, на котором после ухода западных компаний почти исчезла конкуренция.

Цифры говорят сами за себя.

Если до полномасштабной войны товарооборот между Россией и Китаем составлял около 147 миллиардов долларов, то уже в 2023 году он вырос до 240 миллиардов, а в 2024-м достиг рекордных 245 миллиардов долларов. Сегодня более половины российского импорта поступает из Китая, а почти треть российского экспорта направляется именно туда.

Россия продает нефть, газ, уголь, древесину и металлы. Китай продает автомобили, электронику, станки, промышленное оборудование и тысячи компонентов, без которых современная промышленность просто невозможна.

Военная помощь, которой как будто нет.

Официально Китай заявляет о нейтралитете. Формально он действительно не поставляет России танки или истребители. Но современная война давно изменилась. Сегодня оружие невозможно производить без микроэлектроники, высокоточных станков, оптики, подшипников, чипов и сложных электронных компонентов. Именно эти товары двойного назначения продолжают поступать из Китая. 

Западные аналитики считают, что именно китайские поставки стали одним из факторов, позволивших российской оборонной промышленности восстановить производство после введения санкций.

Страна Пу становится младшим партнером

Есть историческая ирония. Еще полвека назад именно Советский Союз считался старшим братом Китая. Сегодня роли поменялись. 

Экономика Китая примерно в десять раз превосходит российскую.

Пекин может заменить одного поставщика другим. Россия заменить Китай уже практически не может. Расчеты постепенно переходят на юани. Российские банки становятся зависимыми от решений китайских финансовых институтов. Даже поставки оборудования во многом определяются решениями Пекина.

Россия все больше напоминает поставщика сырья для китайской промышленности. Не случайно некоторые западные аналитики уже называют ее «младшим партнером» Китая.

Почему Китай не помогает России открыто? Ответ очень прагматичен. Торговля России с Китаем огромна. Но торговля Китая с США и Европейским Союзом — во много раз больше.

Пекин не собирается жертвовать крупнейшими мировыми рынками ради Кремля. Поэтому он постоянно балансирует. Помогать настолько, чтобы Россия не проиграла. Но не настолько открыто, чтобы попасть под разрушительные вторичные санкции Запада. Это политика канатоходца.

США

Для Америки Украина уже давно перестала быть только европейским вопросом. Главный стратегический соперник США в XXI веке — вовсе не Россия. Это Китай. 

Если Россия сможет добиться успеха в Украине, для Пекина это станет важным сигналом. Сила снова начинает работать. Международное право можно обойти. Границы можно изменить войной. Именно поэтому поддержка Украины становится частью гораздо более широкой стратегии сдерживания Китая.

Украина стала линией разлома. Есть мысль, которая не дает мне покоя. Возможно, Украина сегодня защищает не только собственную независимость. Она сдерживает формирование нового мирового союза авторитарных государств. Россия приносит в этот союз армию и природные ресурсы. Китай — промышленность, технологии и деньги. Иран — беспилотники и ракетные технологии. Северная Корея — боеприпасы и живую силу.

Каждый из участников решает собственные задачи. Но их интересы удивительным образом совпали.

Мир становится другим

После окончания Второй мировой войны мир строился вокруг идеи, что силой нельзя менять границы. Сегодня эта идея проходит самое серьезное испытание за последние десятилетия. Поэтому Украина стала гораздо больше, чем просто государством, подвергшимся агрессии. Она превратилась в место, где решается вопрос о том, каким будет XXI век. Будет ли он временем международного права или временем права сильного. Именно поэтому эта война касается всех — даже тех, кто считает, что она происходит очень далеко.

07-23-26 Новая война

Когда-то исход войны решали численность армии, количество танков и самолётов. Сегодня всё чаще её ход меняет маленький аппарат весом в несколько килограммов.

Дрон.

Кто бы мог подумать, что однажды инженер, программист и оператор беспилотника окажутся не менее важны, чем генерал.

Украина оказалась удивительно изобретательной.

Когда не хватает ресурсов, приходится включать интеллект. Именно так рождаются нестандартные решения. За несколько лет войны украинцы превратили беспилотные технологии в настоящее искусство. Воздушные, морские, наземные дроны стали не просто новым видом вооружения — они изменили саму философию современной войны.

Ещё совсем недавно казалось, что огромные флоты и стратегическая авиация неуязвимы. Сегодня весь мир наблюдает, как сравнительно недорогие беспилотные системы способны наносить серьёзный ущерб объектам, которые прежде считались практически недосягаемыми.

История вновь подтверждает старую истину: не всегда побеждает тот, у кого больше силы. Нередко побеждает тот, кто быстрее учится. Украина учится невероятно быстро. Каждая новая разработка, каждый успешный удар беспилотников заставляет крупнейшие армии мира пересматривать свои военные доктрины. Военные академии разных стран уже изучают этот опыт, понимая, что эпоха классических войн стремительно уходит в прошлое.

Но больше всего поражает другое. За каждым беспилотником стоят люди. Инженеры, которые ночами собирают новые системы. Программисты, пишущие программное обеспечение. Конструкторы, волонтёры, операторы. Это война не только металла. Это война умов. И пока идёт война, интеллект становится одним из главных защитников свободы.

Наверное, именно это и есть главный урок Украины для всего мира. Двадцать первый век показал: побеждает уже не только сила. Побеждает мысль.

Украина. Лето 2026 года

Война продолжается.

Страшная фраза. Когда она звучит четыре года подряд, начинаешь понимать, насколько быстро человек привыкает к тому, к чему привыкать нельзя.

Новости стали частью утреннего кофе. Воздушные тревоги — частью повседневности миллионов людей. Дети научились различать звуки разных видов оружия раньше, чем названия деревьев. И это, наверное, самая страшная победа любой войны — когда она начинает казаться обычной.

Но Украина не стала обычной. Она изменилась.

В первые месяцы мир восхищался её мужеством. Потом пришла усталость. Затем политика вновь стала спорить с совестью, бюджеты — с моралью, выборы — с принципами. Так устроена демократия: общественное внимание не может бесконечно оставаться прикованным к одной трагедии.

И всё же Украина продолжает стоять.

Сегодня её сила уже не только в армии. Она — в людях, которые продолжают открывать школы под звуки сирен. В врачах, ежедневно спасающих жизни. В инженерах, восстанавливающих разрушенные электростанции. В музыкантах, которые продолжают давать концерты. В матерях, которые учат детей не ненавидеть, несмотря на всё пережитое.

Иногда мне кажется, что именно это и есть настоящее сопротивление. Не только защищать свою землю. Но и не позволить войне разрушить собственную душу.

Мир тоже изменился. Он понял, что безопасность нельзя считать чем-то само собой разумеющимся. Что международное право существует лишь тогда, когда его готовы защищать. Что свобода — не красивое слово из учебника истории, а ежедневный труд и ежедневная ответственность.

История редко бывает справедливой сразу. Иногда ей требуются десятилетия, чтобы расставить всё по своим местам. Но она всегда задаёт один и тот же вопрос каждому поколению: Что вы сделали, когда зло перестало скрываться?

Я не знаю, когда закончится эта война. Не знаю, каким будет мир после неё.

Но очень хочется верить, что однажды украинские дети будут изучать её только по учебникам. Что сирены снова станут сигналами пожарных машин, а не предупреждением о ракетной атаке. Что слово «восстановление» перестанет означать восстановление после разрушений и вновь станет означать восстановление человеческих сил после долгого рабочего дня.

Наверное, надежда и есть самая упрямая сила на земле. Её нельзя измерить. Её нельзя уничтожить. Пока она живёт в людях — живёт и будущее. И очень хочется, чтобы это будущее наконец наступило.

02-24-26 Война перекатила на пятый год. 

Я почти перестала вести  ежедневную хронику войны. В первые два года я писала — как дышала. Как будто если перестану фиксировать — всё исчезнет. Но писать стало невозможно. Слишком много слов вокруг. Слишком много картинок. Слишком много экспертов, моралистов, диванных стратегов. Слишком много шума — и слишком мало тишины для осмысления.

А война — не прекратилась.

Моё отрицание не остановило ракеты. Моё молчание не спасло ни одного дома. Мир как делился на тех, кто готов убивать ради амбиций варвара и его денег, и на тех, кто вынужден выживать — так и делится. Ничего нового. Просто всё стало честнее. Без иллюзий.

The Workshop of Salt and Time / Мастерская соли и времени

Art commissions

She gathered seashells not the way children do — noisily, on the run, with wet palms, with that triumphant delight with which they drag home meaningless trophies. No. Her collection was born differently: the way rare words are born, the way, in memory — for a second, yet with aching clarity — an elusive shade emerges, at first almost nonexistent, then ever more distinct, ever more insistent, until it becomes impossible to look away, as if the very act of looking were already a form of possession.

Each shell was familiar to her even before it reached her hands. She knew them in advance — by their future sheen, by the secret promise of mother-of-pearl.

Тропические удовольствия. Мексика. Тулум. АРТ

Зазеркалье SFER IK.

SFER IK — это место, где архитектура перестаёт быть зданием и становится дыханием. Фото смотрите в Инстаграм: https://www.instagram.com/kaymargarita/

Медленно открывается круглая, огромная, стеклянная дверь, которая мягким движением впускает тебя в мир тишины. Тело само выбирает другой ритм.

Дерево под ногами тёплое и живое. Оно пружинит, будто это не пол, а огромная ладонь, которая держит тебя, пока ты идёшь. Стены изгибаются так, словно их колышет ветер. Всё округлое, текучее, как будто пространство не построили, а вырастили.

Свет падает пятнами, переливается, исчезает, возвращается — и от этого кажется, что ты находишься не в помещении, а внутри лесного сна.

Окна — круглые, как глаза. Они смотрят на джунгли так, будто это не вид снаружи, а продолжение комнаты. И джунгли отвечают: листья шевелятся, птицы кричат, воздух движется. Природа здесь не фон. Она — часть экспозиции. Она — главный художник.

Лето, пойманное в метель

 Я сочинила арт-работу из сухих трав и цветов — не как предмет, а как высушенный жест лета, застывший между вдохом и воспоминанием. Пять букетов, расставленных с той продуманной небрежностью, какую допускает лишь истинная привязанность к форме: лавандовые линии, будто фиолетовые тени звука; белая пампасная трава — облачная, медлительная, с характером старой оперы; пушистые, колеблющиеся намёки на прикосновение; тёплые коричневые переливы, словно выгоревшие строки; золотые шарики — маленькие солнца, ушедшие на покой; и кроличьи хвостики трав, мягкие, как детская ложь, простительная и трогательная.

Палитра — пастельная, теплая, нежно приглушённая, будто цвета прошли через сон, прежде чем явиться глазу. Эти ветви — уютные, доверчивые, слегка рассеянные, как герои, забывшие, зачем вошли в комнату, но оставшиеся из вежливости. Они не позируют — они дышат.

За окном метель упражняется в белой каллиграфии, яростно перечёркивая пейзаж, сводя мир к вихрю и шороху. А здесь, в этом камерном убежище сухих трав, возникает ощущение тепла и уюта — не физического, но убедительного, как литературная иллюзия. Словно зима, запнувшись о лавандовую тень, на мгновение утратила своё превосходство, позволив лету остаться — пусть и в высушенном, но благородно сохранённом виде.

Абсурдбизмы 2026.

05-19-26 Порода льна и коллагена

Не так давно, порядка пары, тройки лет назад, появилась отдельная, почти декоративная поросль женщин, которая сегодня уверенно расселяется по Европе и курортным зонам — как будто это не люди, а серийный экспорт эстетики из одного и того же закрытого цеха. Кстати на Сицилии я их не заметила. 

Я впервые обратила на них внимание в Дубае. Потом они спокойно переехали в Андалусию, как будто это просто смена декораций в одной и той же симуляции. Передвигаются они с выражением лица, которое можно кратко расшифровать как: «не подходи, я могу куснуть, но сначала оценю твой социальный рейтинг».

Внешне всё предельно унифицировано. Светлые льняные примятые костюмы — не одежда, а униформа. Волосы — приглажены до состояния архитектурного проекта: ни одной лишней мысли, ни одного выбившегося элемента. Лица — слегка переформатированы: коллаген, ботокс, филлеры, чтобы эмоции не мешали интерфейсу. Милая подробность: губы как у африканских афродит.