Марал или Три банки памяти

Марал или Три банки памяти

Если есть что-то, что мы называем душой, — это память: она составляет нашу идентичность. Умберто Эко

Марал была моей институтской подругой — удивительным человеком, из тех, чьё присутствие не всегда удаётся заметить сразу, но чьё отсутствие обнаруживается почти мгновенно. Есть люди, которые входят в комнату вместе с шумом собственной личности; Марал входила почти бесшумно, словно заранее извиняясь перед пространством за то, что занимает в нём место. И всё же в ней было что-то такое, что заставляло оборачиваться. Не внешность — хотя, конечно, и она; не манера говорить — скорее то странное внутреннее напряжение, которое иногда угадывается в человеке прежде, чем он сам о нём догадывается.

Теперь, спустя годы, я думаю, что наша дружба была одной из тех случайностей, которые лишь задним числом начинают казаться судьбой.

Я родилась с каким-то, вероятно, чрезмерным количеством воздуха внутри. Мне всё время было тесно — в правилах, в готовых ответах, в определениях, в том, что полагалось любить, как полагалось жить и даже о чём полагалось молчать. Свободу я примеряла, как примеряют чужое платье: сначала оно кажется слишком большим, потом вдруг обнаруживается, что рукава можно подвернуть, а через некоторое время ты уже не понимаешь, как прежде обходилась без него.

С возрастом менялась и сама свобода.

В детстве она представлялась мне возможностью закрыть дверь и остаться одной. Потом — возможностью уехать. Затем — не выйти замуж за того, за кого «надо», не вернуться туда, куда «положено», не согласиться только потому, что так принято. Позже я поняла, что свобода гораздо коварнее: мало освободиться от чужой воли, гораздо труднее услышать собственную.

Я всё время наблюдала за собой, словно за незнакомым человеком. Читала, путешествовала, вглядывалась в людей, прислушивалась к разговорам, сравнивала страны, семьи, привычки, судьбы. Мне было интересно не столько узнать мир, сколько понять, каким образом он поселился во мне и сколько его там лишнего. Я разбирала себя на составляющие с почти научным любопытством, хотя наука эта была весьма сомнительной: наблюдения велись сердцем, выводы делались задним числом, а главный экспериментальный объект постоянно менял показания.

И вот тут появилась Марал.

Она была туркменской девочкой, выросшей в традиционной семье. В ней удивительным образом сошлись три начала, которые я тогда воспринимала почти как единое целое: советское, восточное и патриархальное. Советское — с его привычкой жить по инструкции, восточное — с уважением к укладу и старшим, патриархальное — с почти физическим ощущением того, что у каждого человека есть заранее определённое место.

Марал принимала многое из этого покорно. Я бы тогда сказала — была слишком покладистой, почти submissive.

Но в ней, этой малышке, существовала какая-то совершенно необыкновенная сила сопротивления. Она могла уступить обстоятельствам, но не ломалась. Могла промолчать, но это молчание вовсе не означало согласия. В ней была выносливость человека, который долго живёт внутри стен и потому знает о камне больше, чем тот, кто никогда не пытался его сдвинуть.

А я стен не выносила.

Мне необходимо было знать, где заканчивается приказ и начинается моя собственная воля. Я была независима — или, по крайней мере, отчаянно хотела ею быть. От страны, от семьи, от традиций, от общественного мнения, от всех этих невидимых нитей, которые особенно прочны именно потому, что их никто не замечает.

В стране, где почти всё было стреножено — слово, мысль, одежда, любовь, поездка, желание, — я каким-то образом умудрялась чувствовать себя одновременно очень одинокой и очень притягательной. Свобода вообще обладает этим странным свойством: она отпугивает одних и гипнотизирует других. Людям хочется приблизиться к свободному человеку, чтобы посмотреть, как он устроен, а иногда — чтобы немного воспользоваться его воздухом.

Марал, кажется, пришла ко мне именно за этим воздухом.

И, возможно, я пришла к ней за тем, чего не было у меня.

Она стала моей визави в долгом, почти бессознательном расследовании под названием «кто я такая?». Рядом с ней я особенно ясно видела собственную независимость, потому что у неё она была заключена в совершенно иной форме. Её свобода не кричала. Она сидела тихо, иногда даже послушно, но продолжала существовать.

Я, конечно, начала её «развращать». Не специально, не намеренно — скорее, сама того не замечая. Я говорила с ней и одновременно как будто разговаривала с собой, только вслух. Обсуждала жизнь, любовь, семью, долг, свободу, то, что принято считать правильным, и то, что правильным почему-то считается только потому, что так принято.

Мы говорили о том, что традиция вовсе не является доказательством истины, а привычка — ещё не закон природы. Я с удовольствием опрокидывала одну за другой её аккуратно расставленные внутренние вазочки. Мне нравилось смотреть, как они разбиваются.

Сегодня я думаю, что в этом было что-то от юношеской жестокости.

Я рассказывала ей о жизни, а на самом деле всё время проверяла собственные убеждения на прочность. Мне хотелось убедить её, что человек имеет право выбирать свою судьбу. Но, произнося это вслух, я постепенно обнаруживала, что сама ещё не очень понимаю, что такое судьба и где заканчивается выбор.

Мы разбирали по частям любовь, семью, женскую долю, верность, долг. Я с азартом сбрасывала с пьедесталов всё, что казалось мне пережитком, — иногда справедливо, иногда с той молодой безжалостностью, которая свойственна людям, ещё не успевшим понять цену того, что они так легко отвергают.

Мне казалось, что я освобождаю её.

Теперь я понимаю: в какой-то степени она освобождала меня.

Потому что, пока я объясняла Марал, почему человек не обязан жить по чужим правилам, я сама впервые пыталась понять, по каким правилам хочу жить я.

Мы все в молодости путаем освобождение с разрушением. Нам кажется, что если убрать старую стену, человек непременно увидит небо. Мы забываем, что иногда за стеной находится не небо, а другая стена.

Я перевернула в её голове многое: представления о семье, приличии, долге, женщине, любви, традиции. То, что ещё вчера казалось ей священным, я умела одним движением превратить в ненужный хлам.

И она позволяла мне это делать.

Но самое интересное произошло потом. Разрушить оказалось гораздо легче, чем построить.

Мы обе довольно быстро обнаружили себя среди обломков. Традиции были объявлены ненужным сором, старые правила — пережитком, прежние представления — чужими и потому ложными. Мы стояли посреди этого великолепного беспорядка, молодые, уверенные в собственной правоте, и вдруг обнаружили неприятную вещь: свобода не сообщает человеку, что делать дальше.

Она только открывает дверь. А куда идти — приходится решать самому.

Мы вместе начали выбираться из того сора, который сами же и устроили.

Я поняла, что можно отвергнуть традицию, не отвергая память. Можно не подчиняться семье и всё-таки любить близких. Можно уехать из страны и продолжать носить её в себе — иногда как шрам, иногда как музыку. Можно сказать «нет» прошлому, но не обязательно выбрасывать его целиком.

Марал, со своей стороны, училась другому: что покорность не является добродетелью только потому, что её называют скромностью; что терпение не должно превращаться в пожизненное ожидание; что женщина может принадлежать себе, даже если весь окружающий мир убеждает её в обратном.

Так получилось, что мы двигались навстречу друг другу с противоположных берегов. Я — от абсолютной независимости к пониманию связи. Она — от привычной покорности к свободе.

И где-то посередине встретились.

Наверное, именно поэтому я помню Марал. Ведь себя невозможно найти в одиночестве.

Нам нужны другие.

Иногда — чтобы нас отразили.

Иногда — чтобы нам возразили.

Иногда — чтобы мы испортили им жизнь, а они, к счастью, не позволили нам испортить свою.

И, может быть, вся наша дружба была таким странным сообщничеством: мы освобождали друг друга, не очень понимая, от чего именно освобождаем, а потом, уже гораздо позже, учились жить с этой свободой.

Потому что свобода, как выяснилось, — вещь не праздничная. Она начинается почти незаметно: с одного внутреннего движения, когда человек вдруг обнаруживает, что может выбрать.

А затем всю оставшуюся жизнь учится отвечать за свой выбор.

И еще о Марал.

Науки давались Марал без особого энтузиазма. Зато во всём остальном Марал была настоящим уникумом.

Моя мама, которая с большим трудом переносила посторонних в доме, Марал приняла сразу. В ней было что-то обезоруживающее. Она могла сидеть в комнате совершенно тихо, почти незаметно, и всё же с её появлением атмосфера делалась мягче — словно кто-то невидимый незаметно убавлял громкость у мира.

Кроме того, у Марал был редкий и совершенно практический талант: она умела переделать всю домашнюю работу так, что это выглядело не работой, а естественным движением природы. Пока мы занимались, она могла помыть пол, убрать комнату, привести в порядок кухню — и тут же вернуться на своё место, будто ничего особенного не произошло.

Мама это, конечно, очень ценила.

Мы её подкармливали. Точнее, мои родители подкармливали почти всех голодающих студентов моей группы, но Марал была особенно преданным посетителем нашего дома.

Она обожала у меня заниматься. Хотя слово «заниматься» здесь требует некоторого уточнения.

Обычно происходило следующее: я сидела за столом, что-то читала вслух, объясняла решение очередной учебной проблемы, а Марал лежала на кушетке с закрытыми глазами.

Через некоторое время я замолкала. Марал немедленно открывала глаза.

Если я снова начинала читать — глаза снова закрывались. Это продолжалось с безупречной закономерностью. Я к такому виду ее обучения привыкала довольно долго.

Иногда я уходила по своим делам и оставляла её спать.

В общежитии было шумно, и Марал, по-видимому, решила, что моя кушетка вполне может выполнять сразу две функции: учебного пособия и филиала её собственного общежития.

Стройотряд

В стройотряде Марал взяла надо мной шефство.

До этого я практически никогда не жила без родителей. Исключением были летние лагеря, но там существовало подобие цивилизации: за нами убирали, готовили, стирали, следили, чтобы мы не умерли от собственной беспомощности.

В стройотряде цивилизация закончилась. Нужно было самим мыть полы, дежурить в столовой, убирать, готовить и вообще каким-то образом поддерживать жизнь в состоянии, пригодном для её продолжения.

Мы жили в двухкомнатных вагончиках. Две койки, тумбочка и всё остальное, что можно было без особого труда вычеркнуть из списка удобств. И тут Марал совершенно естественно взяла на себя всю работу по нашей комнате.

Днём мы работали на строительстве школы в Гавриловке. Вскоре выяснилось, что штукатурить стены мы умеем лучше многих. Наш бригадир, обнаружив этот неожиданный талант у двух девочек из института, немедленно забронировал нас с Марал на весь месяц.

Остальные студенты кочевали с участка на участок, работая там, куда их посылали. Мы же стояли у своих стен и с каждым днём становились всё более профессиональными штукатурами.

Возможно, это был первый случай в моей жизни, когда я обнаружила в себе способности, о которых совершенно ничего не подозревала.

Рядом с нами работали студенты-медики. И именно им я обязана одним из самых странных интеллектуальных развлечений моей юности. Они снабдили меня великолепным учебником по шизофрении. Я иногда изображала головную боль и с величайшим удовольствием погружалась в дебри воспалённого человеческого мозга.

Возможно, это было моё первое знакомство с медициной — и, к счастью для человечества, оно осталось теоретическим.

Марал и Туркмения

Марал обожала свою Туркмению.

Она рассказывала о ней с таким удовольствием, что я иногда не знала, чему больше удивляться — самой стране или тому, как страна меняется, проходя через её рассказ.

В её исполнении Туркмения была одновременно далёкой и домашней: пустыня, верблюды, ковры, золото, семейные правила, огромные застолья, странные для моего киевского сознания обычаи — и всё это существовало в её памяти совершенно естественно, как будто никакой другой жизни и быть не могло.

Отец у неё был теке — представителем одного из крупнейших и наиболее влиятельных туркменских племенных объединений. Теке были особенно сильны в южной Туркмении, в Ахале и районе Мары. Другим крупным племенным объединением были йомуты, или, как говорила Марал, юмуты, исторически связанные главным образом с западной Туркменией, Прикаспием и Хивинским оазисом.

Для меня тогда всё это звучало немного как география из другой планеты. Теке, йомуты, роды, племена — я привыкла думать о человеке прежде всего как об отдельной личности. А здесь человек, оказывается, появлялся на свет уже с довольно подробным объяснением того, кто он такой, откуда пришёл и к какому миру принадлежит.

Мать Марал была узбечкой.

В их кругу такие смешанные семьи, насколько я помню из её рассказов, могли называть «татами». Сейчас я знаю, что слово это гораздо сложнее и не означает просто человека от смешанного брака: в разных местах и в разные времена «татами» называли оседлое, нетуркменское население, в том числе группы узбекского или персоязычного происхождения. Но для Марал это слово, кажется, имело своё, семейное звучание — и именно в таком виде я его и запомнила.

Она болезненно переживала своё двойное происхождение и мечтала выйти замуж за настоящего теке.

Теперь, когда я думаю об этом, мне кажется в этом желании что-то очень человеческое. Мы часто стремимся туда, откуда, как нам кажется, вышли, особенно если чувствуем себя немного не на своём месте. Человеку хочется не просто свободы — иногда ему хочется корней. И чем сильнее мы отрываемся от одного мира, тем настойчивее начинаем искать другой, который мог бы объяснить нам, кто мы такие.

Марал, сама того не понимая, искала это объяснение в теке.

Ей удалось выйти замуж за настоящего теке.

Правда, вместе с мужем она получила совершенно неожиданный бонус: он оказался наркоманом.

Его семья каким-то образом сумела скрывать это довольно долго. К тому времени, когда Марал обнаружила, с кем связала свою судьбу, положение уже было далеко не простым.

Иногда жизнь обладает совершенно безупречным чувством иронии: человек годами мечтает о соответствии традиции, а судьба в ответ выдаёт ему её практически идеальную упаковку — с совершенно неожиданным содержимым.

Но тогда мы просто жили

Калым – восточные традиции.

У туркмен существовала ещё одна забавная традиция: за невесту давали приданое.

И тут жизнь вдруг подбросила мне совершенно неожиданную параллель.

Когда меня, ещё девятилетнюю девочку, сватали в Алжире, за меня тоже полагалось приданое. Холодильник, машина, несколько верблюдов и целое стадо баранов.

Я, конечно, тогда не могла оценить всю глубину этого предложения. В девять лет гораздо больше интересуешься мороженым и каникулами, чем собственной стоимостью для родителей жениха. Но теперь, вспоминая это рядом с рассказами Марал, я невольно улыбаюсь.

Вот тебе и география.

Алжир и Туркмения — тысячи километров, совершенно разные культуры, языки, истории. А где-то между верблюдами, баранами, холодильником и машиной вдруг обнаруживается одна и та же древняя арифметика: девушка, её семья, семья жениха и цена, в которую каким-то образом превращается человеческая судьба.

Причём, насколько я поняла, существовала парадоксальная зависимость: чем менее образованной была девушка, тем дороже она могла стоить семье жениха. Женские руки были нужны для работы — для изготовления знаменитых туркменских ковров.

Марал, к счастью для себя, прясть ковры не захотела.

Она окончила институт, и её родители всё же получили довольно приличное приданое — вероятно, с некоторой поправкой на качество жениха.

И тут я подумала: как забавно устроен мир. В одном месте за девятилетнюю меня готовы были отдать холодильник, машину, верблюдов и баранов, а в другом моя подруга должна была соответствовать целой системе племенных, семейных и хозяйственных представлений о том, сколько стоит невеста.

Мы обе выросли и, к счастью, пережили эту бухгалтерию судьбы.

У Марал родились две красивые девочки.

С мужем она в конце концов всё-таки разошлась, хотя его семья была категорически против развода и всячески пыталась убедить её остаться.

При разводе они потребовали вернуть приданое.

Сомневаюсь, что Марал сочла это требование заслуживающим исполнения.

Некоторое время они жили в доме его родителей — главным образом для того, чтобы за мужем было легче присматривать.

И именно там я впервые увидела ту Туркмению, о которой Марал столько лет рассказывала мне в Киеве.

Дом, где старшие говорят через младших. Еще о традициях.

Однажды меня пригласили в дом его родителей.

Я наблюдала за всем с любопытством человека, оказавшегося внутри чужой пьесы, где никто не удосужился заранее объяснить правила.

Особенно поразительными мне казались правила, по которым должна была жить Марал — молодая невестка.

Например, с некоторыми старшими родственниками мужа она не могла разговаривать напрямую.

Если Марал приносила чай бабушке и хотела ей что-то сказать, обязательно требовался посредник. В тот раз посредником оказалась я.

Марал говорила мне.

Я передавала её слова бабушке.

Бабушка отвечала мне.

Я передавала ответ Марал.

И всё это происходило в одной небольшой комнате, где мы стояли буквально в паре метров друг от друга.

Я поражалась. И, признаться, похихикивала про себя.

Мне всё время хотелось сказать: «Девочки, вы серьёзно? Я могу просто отойти в сторону, и вы наконец поговорите друг с другом».

Но потом я пораскинула мозгами и поняла, что передо мной не странная бытовая игра, а вполне серьёзный язык отношений. В их мире сама дистанция была языком уважения. Чем старше человек, тем меньше у тебя было права обращаться к нему непосредственно.

Получалась почти дипломатическая миссия.

Марал — одна сторона.

Бабушка — другая.

Я — Министерство иностранных дел.

Причём совершенно неподготовленное Министерство иностранных дел, которое даже не знало туркменского протокола.

И, вероятно, если бы переговоры зашли в тупик, пришлось бы срочно вызывать ООН.

Но за этой комичной для меня процедурой скрывалось довольно серьёзное правило: молодая женщина должна была знать своё место в новой семье. Она не просто становилась женой — она входила в уже существующую систему отношений, где возраст, происхождение, родство и пол определяли не только права человека, но даже расстояние, на котором ему позволено с другим человеком разговаривать.

Для меня это было почти невероятно.

Я привыкла считать прямоту признаком близости, а здесь близость, наоборот, могла требовать посредника.

Мир, как выяснилось, был устроен гораздо сложнее, чем мне тогда казалось.

Существовали и другие правила. Молодая невестка должна была быть сдержанной, скромной, не смотреть слишком прямо на старших, соблюдать определённую манеру поведения. Ей полагалось как бы немного уменьшить себя — стать тише, осторожнее, незаметнее.

Я могла часами спорить с Марал о том, что женщина никому ничего не должна только потому, что она женщина.

А где-то в другой комнате она должна была опускать глаза перед старшими и обращаться к ним через посредника.

И всё же я постепенно поняла одну вещь: традиция редко бывает просто набором бессмысленных запретов. За каждым таким правилом когда-то существовала своя логика — иногда разумная, иногда жестокая, иногда уже совершенно устаревшая.

Культура вообще умеет превращать необходимость в церемонию, а церемонию — в мораль.

И человек, родившийся внутри этой системы, уже не всегда видит в ней ограничения. Для него это просто порядок мира.

Наверное, именно поэтому мне было так интересно наблюдать за Марал.

В Киеве она могла лежать на моей кушетке с закрытыми глазами и совершенно беззастенчиво спать, пока я пыталась объяснить ей очередную теорему или аксиому.

А в Туркмении она превращалась в другую Марал — молодую женщину, которая знала, кому можно посмотреть в глаза, кому нельзя, с кем можно говорить напрямую, а для кого требовался специальный дипломатический канал.

И обе эти Марал были настоящими.

В этом, пожалуй, и заключалась её удивительная сила: она умела жить сразу в нескольких мирах, не разрушаясь от их противоречий.

Возможно, именно поэтому наша дружба оказалась для меня таким странным и важным уроком.

Я учила Марал говорить «нет». Она учила меня замечать, что именно стоит за тем или иным «да».

Брючки, сапожки и три поколения золота

В Киеве Марал одевалась почти так же, как все мы: брючки, блузочки, сапожки. Но мини — никогда. В этом отношении её внутренний туркменский цензор работал безотказно.

На первый взгляд она была совершенно обычной советской студенткой. Но стоило присмотреться — и проступал другой мир.

У туркменской женщины украшения, вышивка, головной убор и детали одежды могли многое рассказать о ней: возраст, семейное положение, происхождение, достаток. Одежда была не просто одеждой, а своеобразным языком, которым женщина сообщала миру о себе, даже если ничего не говорила.

Марал носила свою родословную не в паспорте, а на себе.

На шее у неё всегда была тяжёлая золотая цепь, на пальце — тяжёлое рубиновое кольцо, в ушах — серьги. Золота было столько, что при желании им, наверное, можно было бы оплатить ещё один институтский семестр.

Особенно поражали одни серьги. Они были большими, кольцеобразными, с камнями и маленькими золотыми шариками — совершенно не похожими на то, что носили мы.

С ней по улице словно шла длинная вереница женщин — её бабушек и прабабушек, их свадеб, семей, приданого, праздников и несказанных историй.

Советская действительность умела делать нас снаружи почти однояйцевыми близнецами: одинаковые пальто, сапожки, блузки. Но иногда достаточно было одного золотого кольца, чтобы понять: внутри каждого из нас спрятана совершенно другая страна.

Такие серьги как у Марал, я однажды видела в Национальном художественном музее Украины. Нас это позабавило, а на выходе нас задержала милиция. Они долго разбирались.

На неё смотрели. На серьги. Опять на Марал. Снова на серьги. Вопросов было много. В конце концов предъявить ей ничего не смогли и отпустили.

Марал, кажется, ничуть не удивилась.

Она вообще умела носить золото с таким выражением лица, будто это не драгоценность, а часть анатомии.

Трёхлитровая банка

Она рассказывала, что её прабабушка была в гареме узбекского султана. Когда советская власть поглотила страну, гарем, по семейному преданию, успел растащить и спрятать золотые украшения. У прабабушки Марал хранилась чуть ли не трёхлитровая банка этих сокровищ.

Меня особенно забавляло, что Марал и её мама говорили об украшениях именно так:

банками.

Не «украшениями», не «золотом», не «семейными драгоценностями».

Банками.

Пожалуй, трудно придумать более восточный способ измерения богатства. Постепенно прабабушка отсыпала содержимое банки дочерям и внучкам. Какая-то часть досталась Марал.

Из этой банки происходили её тяжёлые золотые цепи, рубины и серьги, которые в Киеве выглядели немного так, будто музейный экспонат однажды решил покинуть витрину и самостоятельно прогуляться по городу.

Кроме золота, у каждой приличной туркменки должны были быть бархатные платья с традиционной туркменской вышивкой. Некоторые были роскошны. Марал иногда приносила их мне и давала поносить.

Я надевала их с тем особенным чувством, которое бывает, когда примеряешь не просто платье, а чужую историю. Ткань помнила чужие руки. Вышивка — чужие пальцы.

Туркменское гостеприимство

Туркмения была далеко от центра Советского Союза, и многое там сохранилось почти в первоначальном виде.

Республика была небогатой до наступления независимости, но семьи теке, насколько я могла судить, жили достаточно хорошо.

Для гостей резали барана. Из него готовили шашлык, шурпу, манты — и, кажется, использовали каждую часть животного с таким уважением, какое в нашей городской кухне давно стало невозможным.

На стол выносили огромные хрустальные блюда с красной и чёрной икрой. Я почти уверена, что в каждом таком блюде было не меньше полкилограмма. Осетровая икра была каспийская.

Сегодня полкилограмма такой икры стоило бы целое состояние. Тогда же, в Советском Союзе, она каким-то загадочным образом попадала на столы. Её либо воровали, либо получали за какие-нибудь услуги, которые не принято было заносить в бухгалтерские книги.

Но сильнее всего меня поражало другие не богатые дома. Откровенно говоря бедные.

Маленькие, худенькие постройки, каждая со своим клочком сухой земли. Рядом — сарай, в котором мирно жевали свою судьбу пара баранов и, возможно, ещё несколько приёмных. Городские отдавали своих баранов деревенским на выкорм — так сказать, отправляли скот на дачу.

Иногда в доме почти не было мебели. Вдоль стен прямо на полу лежали ковры и матрасы. Днём они как будто терпеливо ждали своего часа, а ночью превращались в постели: их раскладывали, и вся семья спала на полу.

Меня поражало это отсутствие мебели — не как признак бедности, а как совершенно другой способ организации пространства. Комната не была набором предназначенных для чего-то предметов. Она могла за несколько минут превратиться из гостиной в спальню, а утром снова стать просто комнатой.

У нас мебель занимала пространство.

Здесь пространство принадлежало людям.

В середине комнаты оставалось свободное белое пространство, накрытое большим куском целлофана.

Однажды я, ничего не подозревая, зашла в такой дом и уселась прямо на этот целлофан.

И только потом выяснилось, что это был стол.

Мне стало ужасно стыдно. Но никто, кажется, не обиделся.

Наоборот, вскоре на мой «стол» поставили чай, пиалы, орешки и сухофрукты. И тогда я впервые подумала, что, возможно, гостеприимство вообще не имеет прямого отношения к богатству. В одном доме перед тобой стоит огромный хрустальный поднос с икрой. В другом — несколько пиал, горсть орехов и сухофрукты.

Но если тебя усаживают за стол так, будто твоё появление было самым естественным событием дня, разница между этими домами исчезает.

Тебе рады. И этого почему-то оказывается достаточно.

Кухня была потрясающая. Но память, как выяснилось, хранит не только вкус — она умеет консервировать запахи, цвета и совершенно случайные подробности, которым в моменте не придаёшь никакого значения.

Я до сих пор помню вкус и запах туркменского плова, шурпы; прозрачность виноградных кистей; кобальтовую голубизну подземного озера; горы, усыпанные красными тюльпанами.

Помню чай. Помню пиалы. Помню красную икру в огромных хрустальных блюдах.

Помню ковры. Кстати, парочка до сих пор висит у меня дома — каким-то чудом пережив все эти годы и переезды.

Помню вязаные и вышитые шёлковые тапочки и тяжёлый ковровый кошелёк, который когда-то подарила мне Марал. Всё сделано её руками. Тонкими, работящими, умными.

Наверное, именно из таких нелепых, смешных и почти случайных подробностей и состоит память.

Марал снова входит в комнату. Кладёт на стол свои подарки. Смеётся. И где-то рядом уже пахнет пловом.

Марал для меня постепенно стала именно такой мозаикой.

Home style cooking / Домашня кухня 2026 / Домашняя кухня 2026/ Bon Appétit!

Что-то я совсем заработалась с книгой и незаметно забыла о своей летней кухне. Но готовить, конечно, не перестала.

Об этом рецепте мне напомнила моя приятельница, и теперь спешу поделиться им с вами.

Персики я слегка обжарила на гриле. Затем приготовила глейз из Campari — хотя его с успехом можно заменить кленовым сиропом или даже любимым джемом. Половинки персиков выложила на блюдо, полила глейзом и добавила кусочки сыра с голубой плесенью — например, рокфора.

И вот тут происходит маленькое кулинарное чудо: сладость теплых персиков, легкая горчинка глазури и пикантность сыра соединяются в удивительно гармоничный вкус.

Иногда самые простые блюда дарят больше всего летнего счастья.

 

Икона «Семистрельная»

Икона «Семистрельная»

Видео на Инста: kaymargarita

Это мой первый — и, наверное, последний — опыт создания иконы.

Начал ее мой папа, года за два до своей смерти. Иконы не любят спешки. Их не пишут — к ним долго идут. Эту он закончить не успел. Однажды молча протянул мне доску с едва намеченным ликом Богоматери, словно передал не работу, а незавершенную мысль.

Потом ушел.

Прошло еще несколько лет.

Все эти годы икона жила рядом со мной. Я часто подходила к ней, всматривалась, проводила рукой по шероховатой поверхности дерева и снова уходила. Мне казалось, что она терпеливо ждет чего-то, чего не понимала я сама.

Лабиринт настроений. Она.

Посмотрите на нее. Не спешите. Она уже заметила, что вы на нее смотрите.😂

Вообще, это лицо из тех, с которыми лучше не спорить. Не потому, что проиграете. А потому, что оно даст вам возможность самому понять, где вы были неправы.

Один глаз здесь смотрит в будущее. Второй — уже вернулся оттуда с отчетом. Поэтому выражение лица такое спокойное. Когда всё знаешь заранее, нервничать уже бессмысленно.

Корона сверху напоминает не о власти. Она напоминает о том, что у каждой женщины есть свои маленькие королевства. Одно — в голове. Второе — в сердце. И третье — куда посторонним вообще вход запрещен.

Серьги здесь круглые. Очень правильно. Потому что жизнь ходит по кругу. Только начинаешь думать, что всё понял, как снова оказываешься в начале. Но уже с другим цветом волос... или настроением.

Нос, конечно, существует отдельно. Он здесь главный архитектор характера. Всё делит пополам: эмоции налево, здравый смысл направо. Иногда наоборот. По обстоятельствам.

А губы... губы знают слишком много. Они могут улыбнуться так, что вы почувствуете себя гением. И этой же улыбкой через секунду объяснить, что это было недоразумение. 

Эта композиция о женщине, которая за один день успела вдохновиться, разочароваться, снова поверить в людей, передумать, купить что-то совершенно ненужное и все равно остаться прекрасной.

Вот ведь как устроена жизнь! Счастье, оказывается, давно сидит где-то между розовым, бирюзовым и солнечно-желтым… и терпеливо ждет, когда мы перестанем его стесняться. 😄

Take a look at her. Don't rush. She already knows you're looking at her.

This is one of those faces it's better not to argue with. Not because you'll lose—but because she'll give you just enough time to realize where you were wrong.

One eye is looking into the future. The other has already been there and came back with the report. That's why her expression is so calm. Once you know how everything ends, there's really no point in worrying.

The crown isn't about power. It's a reminder that every woman has her own little kingdoms. One lives in her mind. Another in her heart. And the third... well, that's strictly off-limits to visitors.

The earrings are circles. Quite appropriate, really. Life moves in circles. Just when you think you've finally figured it all out, you're back where you started—only this time with a different hair color... or a different mood.

The nose, of course, has a life of its own. It's the chief architect of her character. It divides everything in two: emotions on the left, common sense on the right. Or the other way around, depending on the circumstances.

And the lips... the lips know far too much. They can smile in a way that makes you feel like a genius. Then, with that very same smile, gently explain that it was all a misunderstanding.

Шулер. Из серии «Архив забытых жизней»

Задание было четким —«превратиться» в животное по своему выбору. Но именно такие задания чаще всего оказываются ловушками для тех, кто не умеет идти по прямой. Моё сознание, как это с ним водится, упрямо уклонилось — не в сторону звериного, а в сторону забытого.

И вместо шерсти, клыков или крыльев я обнаружила… рукава. С картами.

Я оказалась в прошлом — не в условном, книжном прошлом, а в том, которое пахнет, дышит и оставляет след на коже.

Я сидела в трактире.

Воздух был тяжёлым, густым от дыма, кислого вина и чего-то прелого, почти звериного. Свечи коптили, оставляя на столах неровные островки жёлтого света. За соседними столами шумели люди. Голоса звучали громко, с той особой хрипотцой, в которой уже угадывается будущая ссора.

Я была мужчиной. Карточным шулером.

Лабиринт настроений. Он.

Посмотрите на это лицо. Не спешите. Оно само еще не решило, какое оно сегодня.

Слева — оптимист. Справа — человек, который уже знает, чем это закончится. Один глаз говорит: «Всё будет хорошо», другой уточняет: «Для кого именно?»

Нос здесь не для дыхания. Нос здесь для размышлений. Он разделяет две точки зрения, которые никогда не договорятся.

Рот вообще живет отдельно. Ему уже есть что сказать, но опыт подсказывает — лучше промолчать.

А вся конструкция напоминает человека, который утром прочитал новости, днем поговорил с начальством, вечером посмотрел на цены в магазине и теперь пытается собрать себя обратно из геометрических фигур.

Удивительное произведение. Стоишь напротив него и понимаешь: это не маска. Это инструкция по эксплуатации человека.

Причем сокращенная версия. Полная не поместилась бы даже на этой зеленой табличке.

Давайте оставаться святыми!

Давайте оставаться святыми! Курт Воннегут: "В моем понимании святой — это такой человек, который и в непорядочном обществе остается порядочным человеком." Курт Воннегут однажды дал определение святости, удивительно далекое от церковных куполов, нимбов и житийных легенд. Святой, говорил он, — это человек, который остается порядочным даже в непорядочном обществе. Не тогда, когда быть порядочным удобно. Не тогда, когда за это награждают. И уж точно не тогда, когда все вокруг поступают так же. А именно тогда, когда мир настойчиво предлагает обратное.

В этом определении есть что-то тревожное. Потому что оно переносит ответственность с абстрактного человечества на каждого из нас. Очень легко быть хорошим среди хороших. Очень легко осуждать зло, когда оно уже признано злом. Но настоящая проверка начинается там, где ложь стала нормой, где цинизм считается мудростью, где равнодушие называют здравым смыслом, а подлость оправдывают необходимостью.

27 Years, 6 Strings / Windows into a Life

Видео есть в инстаграм. 

Она собирала эту коллекцию двадцать семь лет — не нарочно, не с тем холодным усердием, с каким собирают фарфор или редкие марки, а почти бессознательно, как дерево год за годом наращивает новые кольца под корой. Каждая вещь сама находила её, потому что прежде побывала в руках сына.

Теперь всё это лежало на длинном столе в мастерской художницы, среди запаха льняного масла, древесной пыли и растворённого в солнечном свете терпкого терпентина. Женщина смотрела на свои сокровища с лёгкой растерянностью: вынутые из ящиков, коробок и книжных страниц, они вдруг показались ей странными, почти сиротливыми.

Фигурка любимого рыжего кота. Белый фарфоровый заяц. Нефритовый Будда, привезённый из далёкого путешествия. Камни, собранные на морских берегах и горных тропах. Засушенные листья, сохранившие призрачную прозрачность ушедшей осени. Маленькие предметы, на первый взгляд ничем не примечательные, но наполненные тем особым весом, который время сообщает лишь вещам, пережившим вместе с человеком часть его жизни.

— Это всё? — тихо спросила художница.

— Нет, — ответила женщина после долгой паузы. — Это только то, что осталось в предметах.

Андалузию, Испания / Andalusia, Spain

Видео смотрите в инстаграм.

Одна долговременная, почти подруга-испанка – уговаривала съездить в Андалузию. Уговаривала ни один год. Мы согласились. 

Путь был довольно прост: Seville - Jerez de la Frontera - Cadiz - Setenil de las Bodegas - Ronda– Marbella - Malaga - Nerja – Granada – Antequera. 

Наверное, мы переели Европы — как переедают сладкого, когда почти не чувствуешь вкуса. Первые поездки по Испании били по нервам: синяя, почти нереальная гладь моря, выжженные холмы, как декорации к древней трагедии, и вдруг — города, тёплые, тесные, будто вылепленные руками, с запахом кофе, вина, пыли и старинных историй. Тогда хотелось идти дальше, глубже, раствориться в этом свете. Теперь — нет. Всё будто уже виденное и пережитое. 

Остались лишь два удара, два сбоя в системе восприятия: коррида и Гранада.

Seville

Священное место / Sacred Place

Instagram: kaymargarita 

galleryofparadoxes

Священное место

Попробуй припомнить.
Есть ведь у тебя такое место, спрятанное не на карте, а где-то между вдохом и тем мгновением, когда мысль ещё не успела назваться. Там, в тёмных, прохладных сплетениях корней, в терпком соке ягод, в ракушках, хранящих шёпот давно отступившего моря, — живёт нечто, что ты когда-то безошибочно называла своим.

Собранная из чужих голосов

Люди появлялись на моём пути так же внезапно, как и исчезали. Одни задерживались — обживали пространство рядом со мной, наполняли его голосами, привычками, взглядами. Другие — лишь касались, как тень на стене, и уходили, не оставляя почти ничего, кроме едва уловимого послевкусия встречи.

Каждому из них я называла своё имя — простое, данное однажды родителями и, казалось бы, неизменное. Но в их устах оно начинало жить иной жизнью. Кто-то произносил его мягче, чем следовало; кто-то — резче, будто отсекая лишние звуки. Некоторые и вовсе позволяли себе вольности: сокращали, удлиняли, переиначивали — иногда по настроению, иногда по прихоти, а порой так, словно слышали его впервые и пытались угадать заново.

Постепенно я стала замечать: дело не в имени. Мы вообще редко слышим друг друга буквально. Мы видим — через собственные ожидания, слышим — через внутренний шум, верим — в то, что уже когда-то выбрали для себя. И моё имя, переходя от одного человека к другому, становилось зеркалом — в нём отражались не столько я, сколько они сами.

Мне стало любопытно: почему именно так? По каким скрытым законам чужое восприятие перекраивает, казалось бы, неизменное?

Эта записка — попытка собрать воедино все мои имена. И, возможно, понять, что именно видел во мне каждый из тех, кто выбирал для меня своё собственное звучание.

Родители дали мне имя Маргарита — имя, в котором есть тяжесть и свет одновременно. Оно

My new #3D art / Spring mood

Весна в моей работе вспыхивает не робко, а с почти озорной дерзостью. Я вылепила её в трёх измерениях — словно поймала в ладони мгновение, когда воздух уже пахнет теплом, но ещё хранит прохладную прозрачность утра. Формы там живут своей тихой жизнью: округлые, лёгкие, чуть игривые, будто они только что проснулись и решили устроить маленький праздник. 

Цвета в этом квадрате не просто цвета, а маленькие вспышки настроения. Они переливаются, как смех, который невозможно удержать. В них есть солнечная небрежность весеннего дня: когда свет падает косо, когда всё вокруг кажется немного чудом. 

Я работала так, будто складывала улыбку из света, формы и воздуха. И теперь она там — внутри этой 3D-сцены — тихо расцветает. Стоит взглянуть, и в уголках губ невольно появляется та самая лёгкая, весенняя улыбка, которая приходит без приглашения и остаётся чуть дольше, чем ожидалось. 🌸

Хроника войны. 2026

08-02-26 1611-й день войны  Уже давно счет идет не на недели и не на месяцы. Даже годы перестали удивлять. 1611 дней Украина живет между воздушными тревогами, надеждой и болью. Мир постепенно привыкает к войне, а для миллионов украинцев она по-прежнему начинается каждое утро с вопроса: что принесет сегодняшний день?

Буквально в первую неделю после нападения России на Украину я написала, что Китай становится одним из главных участников этой войны, хотя на поле боя не присутствует. Тогда многим казалось, что главными действующими лицами являются Россия, Украина, Европа и Соединенные Штаты. Но уже тогда было понятно: без Китая эта картина неполна.

Китай — дело тонкое. Он не делал громких заявлений, не выступал с эмоциональными речами, не обещал «поддерживать столько, сколько потребуется». Он выбрал другую роль — роль хладнокровного стратега.

Пока Пу воюет, Китай обеспечивает экономическую устойчивость его страны.

США и их союзники пытаются не допустить появления нового центра силы, способного изменить существующий мировой порядок.

Именно поэтому сегодня судьба Украины волнует не только Европу.

Китай не союзник России. Он ее выгодоприобретатель. В начале войны многие ожидали, что Китай либо дистанцируется от Кремля, либо станет его полноценным военным союзником. Не произошло ни того, ни другого. Пекин выбрал гораздо более выгодную позицию. Он не отправляет армии. Не поставляет танки под собственным флагом. Не признает аннексии украинских территорий. Но при этом делает все, чтобы Россия не проиграла.

Для Китая Россия — это огромный склад дешевых природных ресурсов и одновременно рынок, на котором после ухода западных компаний почти исчезла конкуренция.

Цифры говорят сами за себя.

Если до полномасштабной войны товарооборот между Россией и Китаем составлял около 147 миллиардов долларов, то уже в 2023 году он вырос до 240 миллиардов, а в 2024-м достиг рекордных 245 миллиардов долларов. Сегодня более половины российского импорта поступает из Китая, а почти треть российского экспорта направляется именно туда.

Россия продает нефть, газ, уголь, древесину и металлы. Китай продает автомобили, электронику, станки, промышленное оборудование и тысячи компонентов, без которых современная промышленность просто невозможна.

Военная помощь, которой как будто нет.

Официально Китай заявляет о нейтралитете. Формально он действительно не поставляет России танки или истребители. Но современная война давно изменилась. Сегодня оружие невозможно производить без микроэлектроники, высокоточных станков, оптики, подшипников, чипов и сложных электронных компонентов. Именно эти товары двойного назначения продолжают поступать из Китая. 

Западные аналитики считают, что именно китайские поставки стали одним из факторов, позволивших российской оборонной промышленности восстановить производство после введения санкций.

Страна Пу становится младшим партнером

Есть историческая ирония. Еще полвека назад именно Советский Союз считался старшим братом Китая. Сегодня роли поменялись. 

Экономика Китая примерно в десять раз превосходит российскую.

Пекин может заменить одного поставщика другим. Россия заменить Китай уже практически не может. Расчеты постепенно переходят на юани. Российские банки становятся зависимыми от решений китайских финансовых институтов. Даже поставки оборудования во многом определяются решениями Пекина.

Россия все больше напоминает поставщика сырья для китайской промышленности. Не случайно некоторые западные аналитики уже называют ее «младшим партнером» Китая.

Почему Китай не помогает России открыто? Ответ очень прагматичен. Торговля России с Китаем огромна. Но торговля Китая с США и Европейским Союзом — во много раз больше.

Пекин не собирается жертвовать крупнейшими мировыми рынками ради Кремля. Поэтому он постоянно балансирует. Помогать настолько, чтобы Россия не проиграла. Но не настолько открыто, чтобы попасть под разрушительные вторичные санкции Запада. Это политика канатоходца.

США

Для Америки Украина уже давно перестала быть только европейским вопросом. Главный стратегический соперник США в XXI веке — вовсе не Россия. Это Китай. 

Если Россия сможет добиться успеха в Украине, для Пекина это станет важным сигналом. Сила снова начинает работать. Международное право можно обойти. Границы можно изменить войной. Именно поэтому поддержка Украины становится частью гораздо более широкой стратегии сдерживания Китая.

Украина стала линией разлома. Есть мысль, которая не дает мне покоя. Возможно, Украина сегодня защищает не только собственную независимость. Она сдерживает формирование нового мирового союза авторитарных государств. Россия приносит в этот союз армию и природные ресурсы. Китай — промышленность, технологии и деньги. Иран — беспилотники и ракетные технологии. Северная Корея — боеприпасы и живую силу.

Каждый из участников решает собственные задачи. Но их интересы удивительным образом совпали.

Мир становится другим

После окончания Второй мировой войны мир строился вокруг идеи, что силой нельзя менять границы. Сегодня эта идея проходит самое серьезное испытание за последние десятилетия. Поэтому Украина стала гораздо больше, чем просто государством, подвергшимся агрессии. Она превратилась в место, где решается вопрос о том, каким будет XXI век. Будет ли он временем международного права или временем права сильного. Именно поэтому эта война касается всех — даже тех, кто считает, что она происходит очень далеко.

07-23-26 Новая война

Когда-то исход войны решали численность армии, количество танков и самолётов. Сегодня всё чаще её ход меняет маленький аппарат весом в несколько килограммов.

Дрон.

Кто бы мог подумать, что однажды инженер, программист и оператор беспилотника окажутся не менее важны, чем генерал.

Украина оказалась удивительно изобретательной.

Когда не хватает ресурсов, приходится включать интеллект. Именно так рождаются нестандартные решения. За несколько лет войны украинцы превратили беспилотные технологии в настоящее искусство. Воздушные, морские, наземные дроны стали не просто новым видом вооружения — они изменили саму философию современной войны.

Ещё совсем недавно казалось, что огромные флоты и стратегическая авиация неуязвимы. Сегодня весь мир наблюдает, как сравнительно недорогие беспилотные системы способны наносить серьёзный ущерб объектам, которые прежде считались практически недосягаемыми.

История вновь подтверждает старую истину: не всегда побеждает тот, у кого больше силы. Нередко побеждает тот, кто быстрее учится. Украина учится невероятно быстро. Каждая новая разработка, каждый успешный удар беспилотников заставляет крупнейшие армии мира пересматривать свои военные доктрины. Военные академии разных стран уже изучают этот опыт, понимая, что эпоха классических войн стремительно уходит в прошлое.

Но больше всего поражает другое. За каждым беспилотником стоят люди. Инженеры, которые ночами собирают новые системы. Программисты, пишущие программное обеспечение. Конструкторы, волонтёры, операторы. Это война не только металла. Это война умов. И пока идёт война, интеллект становится одним из главных защитников свободы.

Наверное, именно это и есть главный урок Украины для всего мира. Двадцать первый век показал: побеждает уже не только сила. Побеждает мысль.

Украина. Лето 2026 года

Война продолжается.

Страшная фраза. Когда она звучит четыре года подряд, начинаешь понимать, насколько быстро человек привыкает к тому, к чему привыкать нельзя.

Новости стали частью утреннего кофе. Воздушные тревоги — частью повседневности миллионов людей. Дети научились различать звуки разных видов оружия раньше, чем названия деревьев. И это, наверное, самая страшная победа любой войны — когда она начинает казаться обычной.

Но Украина не стала обычной. Она изменилась.

В первые месяцы мир восхищался её мужеством. Потом пришла усталость. Затем политика вновь стала спорить с совестью, бюджеты — с моралью, выборы — с принципами. Так устроена демократия: общественное внимание не может бесконечно оставаться прикованным к одной трагедии.

И всё же Украина продолжает стоять.

Сегодня её сила уже не только в армии. Она — в людях, которые продолжают открывать школы под звуки сирен. В врачах, ежедневно спасающих жизни. В инженерах, восстанавливающих разрушенные электростанции. В музыкантах, которые продолжают давать концерты. В матерях, которые учат детей не ненавидеть, несмотря на всё пережитое.

Иногда мне кажется, что именно это и есть настоящее сопротивление. Не только защищать свою землю. Но и не позволить войне разрушить собственную душу.

Мир тоже изменился. Он понял, что безопасность нельзя считать чем-то само собой разумеющимся. Что международное право существует лишь тогда, когда его готовы защищать. Что свобода — не красивое слово из учебника истории, а ежедневный труд и ежедневная ответственность.

История редко бывает справедливой сразу. Иногда ей требуются десятилетия, чтобы расставить всё по своим местам. Но она всегда задаёт один и тот же вопрос каждому поколению: Что вы сделали, когда зло перестало скрываться?

Я не знаю, когда закончится эта война. Не знаю, каким будет мир после неё.

Но очень хочется верить, что однажды украинские дети будут изучать её только по учебникам. Что сирены снова станут сигналами пожарных машин, а не предупреждением о ракетной атаке. Что слово «восстановление» перестанет означать восстановление после разрушений и вновь станет означать восстановление человеческих сил после долгого рабочего дня.

Наверное, надежда и есть самая упрямая сила на земле. Её нельзя измерить. Её нельзя уничтожить. Пока она живёт в людях — живёт и будущее. И очень хочется, чтобы это будущее наконец наступило.

02-24-26 Война перекатила на пятый год. 

Я почти перестала вести  ежедневную хронику войны. В первые два года я писала — как дышала. Как будто если перестану фиксировать — всё исчезнет. Но писать стало невозможно. Слишком много слов вокруг. Слишком много картинок. Слишком много экспертов, моралистов, диванных стратегов. Слишком много шума — и слишком мало тишины для осмысления.

А война — не прекратилась.

Моё отрицание не остановило ракеты. Моё молчание не спасло ни одного дома. Мир как делился на тех, кто готов убивать ради амбиций варвара и его денег, и на тех, кто вынужден выживать — так и делится. Ничего нового. Просто всё стало честнее. Без иллюзий.