Абсурдбизмы 2026. Ростки добра

Ростки добра

01-08-2026 Мои самые любимые праздники: мой день рождения и Рождество.

День рождения, наверное, потому что в этот день мир на секунду делает паузу и поворачивается ко мне лицом. Люди помнят мою дату, находят слова — иногда дежурные, иногда по-настоящему тёплые. Говорят приятности, дарят подарки, как доказательство того, что я не растворилась, не прошла незамеченной.

Обычно мы отмечаем его в дороге. Не за столом, а в движении — в авто, аэропортах, чужих городах. Как будто важно не закрепиться, не застыть, а каждый раз подтверждать: жизнь всё ещё происходит, маршрут продолжается, горизонт не закрыт.

Возможно, мне нравится не сам праздник, а ощущение выбранности. Один день в году, когда я — точка отсчёта. И этого, как ни странно, оказывается достаточно.

И второй … Рождество.

Но для меня это не дата в церковном календаре и не юбилей рождения человека, которого спустя столетия возвели в ранг бога. Я праздную не событие, а идею. Тихую, почти незаметную революцию. Концепцию добра.

Она возникла не в стерильном мире гимнов и витражей, а среди грязи, крови и криков. На фоне варварства, повседневного насилия, рабства как нормы и смерти как развлечения. В мире, где человеческая жизнь стоила дешевле металла в мече, вдруг появилась мысль: слабый тоже имеет ценность. Чужой — не вещь. Милосердие важнее силы.

Потом пришли официальные религии. Они сделали с этой идеей то, что институты делают почти со всем живым: зафиксировали, формализовали, исказили. Добро снова надело доспехи, взяло в руки факел и пошло жечь несогласных. Концепцию, рождённую как антитеза варварству, снова превратили в инструмент варварства.

Но полностью вытравить её не удалось. Что-то осталось. Ростки — упрямые, слабые, почти невидимые. Они запали в души немногих. И, возможно, именно они со временем проросли в идею ценности личности, в право на жизнь, в попытки ограничить насилие законом. В римское право, в современные статуты, в саму иллюзию цивилизации.

Рождество для меня — не про чудо рождения. Оно про чудо выживания идеи. Идеи, которая вопреки всему не умерла.

И потому я праздную Рождество.
Ёлка — упрямая красавица, пахнущая смолой и детством. Шары, в которых отражается комната, лица, огни — целый мир, сжатый в хрупком стекле. Подарки, иногда нужные, иногда нелепые, но всегда — знак внимания. Смех, который сначала неловкий, а потом всё громче, пока не заполняет пространство. Игры, разговоры.

Бесконечная возня на кухне: что-то подгорает, что-то не получается, кто-то спорит о рецептах, как будто от этого зависит судьба мира. И, возможно, зависит. Потому что именно здесь, в этом хаосе, в этих запахах, прикосновениях, мелких раздражениях и примирениях, добро перестаёт быть абстракцией.

Радость — не великая, не показная, не святая. Простая. Человеческая. Та, ради которой, возможно, всё это когда-то и было придумано.

My favorite holidays are my birthday and Christmas.

My birthday, probably because on that day the world pauses for a second and turns its face toward me. People remember my date, find words—sometimes perfunctory, sometimes genuinely warm. They say nice things, give gifts, as proof that I haven’t dissolved, that I haven’t passed unnoticed.

We usually celebrate it on the move. Not at a table, but in motion—cars, airports, unfamiliar cities. As if it’s important not to settle, not to freeze, but each time to confirm: life is still happening, the route continues, the horizon isn’t closed.

Perhaps it’s not the holiday itself that I like, but the feeling of being chosen. One day a year, when I am the point of reference. And, strangely enough, that turns out to be enough.

And the second one… Christmas.

But for me, it isn’t a date on a church calendar or the anniversary of the birth of a man who centuries later was elevated to the rank of a god. I celebrate not an event, but an idea. A quiet, almost imperceptible revolution. A concept of goodness.

It did not arise in the sterile world of hymns and stained glass, but amid dirt, blood, and screams against a backdrop of barbarism, everyday violence, slavery as a norm, and death as entertainment. In a world where human life was worth less than the metal of a sword, a thought suddenly appeared: the weak also have value. The stranger is not a thing. Mercy matters more than strength.

Then came the official religions. They did to this idea what institutions do to almost everything alive: they fixed it, formalized it, distorted it. Good once again put on armor, took up a torch, and went off to burn dissenters. A concept born as the antithesis of barbarism was once again turned into an instrument of barbarism.

But it couldn’t be eradicated completely. Something remained. Shoots—stubborn, fragile, almost invisible. They took root in the souls of a few. And perhaps it was they who, over time, grew into the idea of the value of the individual, into the right to life, into attempts to restrain violence by law. Into Roman law, into modern statutes, into the very illusion of civilization.

Christmas, for me, is not about the miracle of birth. It is about the miracle of an idea’s survival. An idea that, against all odds, did not die.

And that is why I celebrate Christmas.

The Christmas tree—an obstinate beauty, smelling of resin and childhood. Ornaments reflecting the room, faces, lights—a whole world compressed into fragile glass. Gifts, sometimes useful, sometimes absurd, but always a sign of attention. Laughter—awkward at first, then louder and louder until it fills the space. Games. Conversations.

Endless fuss in the kitchen: something burns, something doesn’t work, someone argues about recipes as if the fate of the world depended on it. And perhaps it does. Because it is here, in this chaos, in these smells, touches, small irritations, and reconciliations, that goodness stops being an abstraction.

Joy—not grand, not ostentatious, not holy. Simple. Human. The kind for which, perhaps, all of this was once invented.