Абсурдбизмы 2026.

01-27-2026 Меня спросили, как я понимаю Бога, прочитав предыдущий пост. Я не ответила сразу. Потому что любой готовый ответ звучал бы слишком аккуратно для мира, который давно живёт на обломках объяснений.

Бог — это не старик на облаке и не строгий бухгалтер грехов.
Бог — это временная заглушка в человеческом сознании. То, что мы вставляем в дыру, когда реальность оказывается больше нас.

Когда-то богом был гром. Люди смотрели в небо, видели огонь, слышали треск — и объясняли это гневом. Не потому что были глупыми, а потому что других слов у них не было. Молния убивала так же безразлично, как сегодня убивает сбой в системе ПВО или ошибка в коде.

Потом богом была болезнь. Чума приходила без причин, забирала детей, ломала города. Люди молились, потому что медицина ещё не умела говорить. Бог существовал ровно до тех пор, пока не появились микроскоп и антибиотик.

Бог всегда живёт на границе знания.
Шаг — и его нет.

Сегодня бог — это нечто более тонкое.
Это алгоритм, который принимает решение, но не объясняет его.
Это рынок, который рушит жизни, но не имеет лица.
Это война, которая начинается «потому что так сложилось».
Это чёрный ящик, куда исчезает ответственность.

Мы по-прежнему говорим «так было угодно судьбе», просто заменили судьбу на «обстоятельства». Мы всё ещё ищем высший замысел, только теперь он спрятан в статистике, в графиках, в закрытых отчётах с грифом «секретно».

Современному человеку не нужен бог, который говорит.
Ему нужен бог, который молчит.
Который не отвечает, не оправдывается, не берёт трубку.
Потому что молчание удобно — в нём можно спрятать всё: страх, вину, бессилие.

И, возможно, самый страшный момент наступит тогда, когда мы объясним вообще всё.
Когда не останется ни тьмы, ни тайны, ни белых пятен.
Потому что тогда выяснится, что бога больше нет —
а ответственность никуда не делась.

И тогда человек впервые останется один.
Без неба, на которое можно свалить ошибку.
Без высшей воли, за которую можно спрятаться.

И, может быть, именно этого мы боимся больше всего.

01-22-2026 Их много или он один? Mонотеизм или политеизм. 

Концепция единобожия (монотеизма) представляется мне абсурдной. Если говорить о самом представлении единобожия, то впервые его попытались узаконить египтяне в XIV веке до н. э. Позднее евреи пришли к учению о Боге Яхве как единственном существующем Боге. В XIII–VI веках до н. э. эту доктрину подхватили и развили христианство и ислам. Примерно в I тысячелетии до н. э. в Персии зороастризм провозгласил верховное божество — Ахура-Мазду.

Посмотрите вокруг: дымящиеся небоскрёбы, ржавые дроны, пустые улицы городов-призраков. Если бы один Бог управлял этим хаосом, разве мир был бы таким противоречивым? Многобожие здесь выглядит не мифом, а закономерностью: множество сил, потоков, алгоритмов, каждый оставляет свой след в руинах, в сигналах, в страхе и надежде.

Среди этих потоков — Бог войны. Он не приходит. Он загружается. Медленно, как вирус в старых серверах, как троян в заброшенной сети города. Каждый бой, каждая вспышка огня — это строчка кода, которую он вносит в реальность. Люди становятся узлами сети, машины — сенсорами, руины — логами, где хранится история разрушений.

Но рядом с ним существует другой — Бог добра. Не мифический свет, не спаситель, а сила, которая лечит, строит, сохраняет. Его сигналы слабее, тихие, но ощутимые: случайный патч, что восстанавливает жизнь после хаоса; импульс, что соединяет людей, даже когда город рушится. Вместе они — пара, алгоритмы, которые переплетаются, конфликтуют и создают структуру мира. Смерть и боль — это код Бога войны, жизнь и надежда — код Бога добра.

Поклоняться только одному — значит потерять понимание системы. Если слышишь их обоих, начинаешь читать ритм хаоса: где угроза, где шанс, где разрушение, а где спасение. Тогда Бог войны не просто разрушает, а проверяет тебя. Бог добра не просто исцеляет, а направляет. Их баланс — единственная реальность, в которой можно выжить и даже научиться действовать, а не просто существовать.

Многобожие здесь — не сказка. Оно отражает структуру мира: каждый Бог — поток, каждый алгоритм — часть хаоса. И те, кто понимают этот хаос, кто слышат сигналы Бога войны и Бога добра, кто умеют использовать их код, —настоящие игроки в сети, настоящие выжившие в мире без единого верховного Бога.

В мире многобожия каждый поток силы может проявляться в различных формах. Возможно, у каждой семьи есть свой бог-покровитель — не глобальный и не всеобъемлющий, а локальный, связанный с конкретной линией, домом и кровью. Подобное представление существует у индусов: понимание семейного божества сформировалось у них около пяти тысяч лет назад.

У одной семьи Бог сильный. Он — как мощный сервер, который держит всю сеть, защищает узлы от атак, исправляет ошибки, предвидит сбои. Его сигналы слышны во сне, его «патчи» восстанавливают здоровье и ресурсы, его присутствие ощущается в повседневной жизни, даже если никто не называет это именем. С такой семьёй можно идти через хаос, почти не боясь, потому что за ними стоит сила, которая реагирует быстрее, чем разрушение успевает нанести ущерб.

У другой семьи Бог слабый. Он — маленький скрипт в старой, медленно глючащей системе. Он пытается держать сеть, но его патчи часто не срабатывают, сигналы теряются в потоке хаоса, и семья вынуждена выживать, подстраиваясь под обстоятельства. Иногда кажется, что его вообще нет, что мир забыл про этих людей, и они остаются одни среди руин и искрящихся огней.

И здесь возникает интересное: мир учит жить не одинаково. Сильный Бог защищает, слабый — заставляет учиться самому. Слабые семьи становятся хитрыми, приспосабливаются, ищут союзников, читают хаос, создают свои маленькие сети выживания. Сильные семьи иногда слишком уверены в защите, и это делает их уязвимыми перед неожиданным багом — алгоритмом, который никто не контролирует.

В конце концов, сила или слабость Бога — это не просто удача, это характеристика системы, частью которой ты являешься. И только понимая её законы, читая сигналы, выстраивая свою сеть внутри хаоса, можно выжить. Возможно, именно в этом и заключается смысл многобожия: каждый поток силы индивидуален, каждая семья имеет своего Бога, и ни один из них не управляет всем. Есть баланс, есть хаос, есть шанс — и только тот, кто понимает это, остаётся игроком в сети жизни.

Ростки добра

01-08-2026 Мои самые любимые праздники: мой день рождения и Рождество.

День рождения, наверное, потому что в этот день мир на секунду делает паузу и поворачивается ко мне лицом. Люди помнят мою дату, находят слова — иногда дежурные, иногда по-настоящему тёплые. Говорят приятности, дарят подарки, как доказательство того, что я не растворилась, не прошла незамеченной.

Обычно мы отмечаем его в дороге. Не за столом, а в движении — в авто, аэропортах, чужих городах. Как будто важно не закрепиться, не застыть, а каждый раз подтверждать: жизнь всё ещё происходит, маршрут продолжается, горизонт не закрыт.

Возможно, мне нравится не сам праздник, а ощущение выбранности. Один день в году, когда я — точка отсчёта. И этого, как ни странно, оказывается достаточно.

И второй … Рождество.

Но для меня это не дата в церковном календаре и не юбилей рождения человека, которого спустя столетия возвели в ранг бога. Я праздную не событие, а идею. Тихую, почти незаметную революцию. Концепцию добра.

Она возникла не в стерильном мире гимнов и витражей, а среди грязи, крови и криков. На фоне варварства, повседневного насилия, рабства как нормы и смерти как развлечения. В мире, где человеческая жизнь стоила дешевле металла в мече, вдруг появилась мысль: слабый тоже имеет ценность. Чужой — не вещь. Милосердие важнее силы.

Потом пришли официальные религии. Они сделали с этой идеей то, что институты делают почти со всем живым: зафиксировали, формализовали, исказили. Добро снова надело доспехи, взяло в руки факел и пошло жечь несогласных. Концепцию, рождённую как антитеза варварству, снова превратили в инструмент варварства.

Но полностью вытравить её не удалось. Что-то осталось. Ростки — упрямые, слабые, почти невидимые. Они запали в души немногих. И, возможно, именно они со временем проросли в идею ценности личности, в право на жизнь, в попытки ограничить насилие законом. В римское право, в современные статуты, в саму иллюзию цивилизации.

Рождество для меня — не про чудо рождения. Оно про чудо выживания идеи. Идеи, которая вопреки всему не умерла.

И потому я праздную Рождество.
Ёлка — упрямая красавица, пахнущая смолой и детством. Шары, в которых отражается комната, лица, огни — целый мир, сжатый в хрупком стекле. Подарки, иногда нужные, иногда нелепые, но всегда — знак внимания. Смех, который сначала неловкий, а потом всё громче, пока не заполняет пространство. Игры, разговоры.

Бесконечная возня на кухне: что-то подгорает, что-то не получается, кто-то спорит о рецептах, как будто от этого зависит судьба мира. И, возможно, зависит. Потому что именно здесь, в этом хаосе, в этих запахах, прикосновениях, мелких раздражениях и примирениях, добро перестаёт быть абстракцией.

Радость — не великая, не показная, не святая. Простая. Человеческая. Та, ради которой, возможно, всё это когда-то и было придумано.

My favorite holidays are my birthday and Christmas.

My birthday, probably because on that day the world pauses for a second and turns its face toward me. People remember my date, find words—sometimes perfunctory, sometimes genuinely warm. They say nice things, give gifts, as proof that I haven’t dissolved, that I haven’t passed unnoticed.

We usually celebrate it on the move. Not at a table, but in motion—cars, airports, unfamiliar cities. As if it’s important not to settle, not to freeze, but each time to confirm: life is still happening, the route continues, the horizon isn’t closed.

Perhaps it’s not the holiday itself that I like, but the feeling of being chosen. One day a year, when I am the point of reference. And, strangely enough, that turns out to be enough.

And the second one… Christmas.

But for me, it isn’t a date on a church calendar or the anniversary of the birth of a man who centuries later was elevated to the rank of a god. I celebrate not an event, but an idea. A quiet, almost imperceptible revolution. A concept of goodness.

It did not arise in the sterile world of hymns and stained glass, but amid dirt, blood, and screams against a backdrop of barbarism, everyday violence, slavery as a norm, and death as entertainment. In a world where human life was worth less than the metal of a sword, a thought suddenly appeared: the weak also have value. The stranger is not a thing. Mercy matters more than strength.

Then came the official religions. They did to this idea what institutions do to almost everything alive: they fixed it, formalized it, distorted it. Good once again put on armor, took up a torch, and went off to burn dissenters. A concept born as the antithesis of barbarism was once again turned into an instrument of barbarism.

But it couldn’t be eradicated completely. Something remained. Shoots—stubborn, fragile, almost invisible. They took root in the souls of a few. And perhaps it was they who, over time, grew into the idea of the value of the individual, into the right to life, into attempts to restrain violence by law. Into Roman law, into modern statutes, into the very illusion of civilization.

Christmas, for me, is not about the miracle of birth. It is about the miracle of an idea’s survival. An idea that, against all odds, did not die.

And that is why I celebrate Christmas.

The Christmas tree—an obstinate beauty, smelling of resin and childhood. Ornaments reflecting the room, faces, lights—a whole world compressed into fragile glass. Gifts, sometimes useful, sometimes absurd, but always a sign of attention. Laughter—awkward at first, then louder and louder until it fills the space. Games. Conversations.

Endless fuss in the kitchen: something burns, something doesn’t work, someone argues about recipes as if the fate of the world depended on it. And perhaps it does. Because it is here, in this chaos, in these smells, touches, small irritations, and reconciliations, that goodness stops being an abstraction.

Joy—not grand, not ostentatious, not holy. Simple. Human. The kind for which, perhaps, all of this was once invented.