Суфийская притча
Странник спросил суфия:
— Почему путь к Истине так труден?
Суфий ответил:
— Потому что он похож на пустыню.
В ней нет тропинок — каждый шаг ты открываешь сам.
В ней нет воды — пока не научишься находить источник внутри себя.
И в ней нет теней — кроме тени твоей души.
Странник задумался и сказал:
— Значит, пустыня пуста?
Суфий улыбнулся:
— Нет. Она полна Бога. Но увидеть это можно только тогда, когда сам станешь
пуст, как она.
САХАРА
Три лика.
Мы пересекли три лика Сахары: суровую каменную — словно
застывшее море скал; ослепительно-белую солевые озера, и песчаную — зыбкую,
бесконечную, где текут дюны.
Сказать, что я большой любитель пустынь я не могу, но
песчаная пустыня... Песчаная - она иная. Там гораздо острее ощущается
ирреальность существования, а одиночество там режет острее. Порой пустыня
завораживает, как змея перед броском. Порой удивляет — застывшей красотой
сахарских роз или песками, что вечно текут.
Сахара дышит, как океан, катит волны песка, медленно, тяжело.
Взрывается бурями, злыми, как морские, и такими же смертельными.
Кто жил у пустыни, знает сирокко Сахары. Впечатление
такое, что стоишь возле раскаленной печи, из которой валят клубы обжигающего
сухого воздуха. Спрятаться негде, спасения нет. В доме все поверхности
покрываются толстым слоем мельчайшего песка похожего больше на пыль. Волосы,
брови, ресницы седеют. Песок в глазах, ушах, на губах. Ощущение такое, что
песок просачивался сквозь стены в домах и поры в коже.
После сирокко город из белого становился жёлтым. Небо
пропадало, солнце исчезало, в воздухе висела песчаная мгла. Сирокко можно было
пережить — рядом стены домов, люди. Но как выстоять против песчаной бури в
пустыне? Мы выстояли.
Буря
Бедуин, наш проводник, говорил о шторме, лёгком, как
вздох младенца, но пустыня обманула его. Мы доверились его словам и поехали
колесить по Сахаре. Шторм ударил, яростный, внезапный, как клинок в спину. На
горизонте родились призрачные облака, текучие, меняющие очертания, будто духи
песка. Бедуин нахмурился, глаза его сузились. Он рявкнул на гортанном языке,
останавливая колонну — две легковушки и микроавтобус. Я вышла и замерла, не смогла
отвести глаз от дикой красоты: барханы спали под белым небом, где солнце пылало
серебром, а напротив — стена песка, живая, ревущая, неслась на нас, как зверь.
«Ближе!» — крикнул он. Машины сцепились, моторы смолкли.
Воду, еду, рации, фонари разделили, как перед последней битвой. Ждать не
пришлось. Песок хлынул волной, поглотив нас в один миг.
Тишина сдавила уши. Тьма легла на глаза. Жара — машины,
раскалённые солнцем, стали печами, но песок запер зной, как саван. Дышать было
нечем, воздух горел в груди. Сколько бушевала пустыня — час, день? — мы не
знали. Но команда держалась. Паники не было. Мы не говорили о том, что ждёт
после, не думали. Травили байки, шутили, пили воду, глотая ее, как спасение.
Кто-то ушёл в дрёму, словно в укрытие от удушья — мудрый выбор, когда кислород
тает. Остряки, смеясь над судьбой, тоже сдавались сну, один за другим, под
шорох песка за стёклами.
О том, что буря закончилась, мы узнали по яркому свету,
появившемуся в одном из окон. Нас откопал наш проводник. Двери рванули настежь.
Воздух! Мы глотали его, пыльный, раскалённый, жадно, как умирающий — воду.
Машины взревели, кондиционеры завыли, гоня холод.
Дорога исчезла. Вместо неё — барханы, новые, сияющие
дикой, неземной красотой, и солнце, серебряное, висело в белом небе. Рации
молчали, город не отвечал. Власти знали о нас, но в голове гудели рассказы о
караванах, пропавших в Сахаре. Мы ждали. Надеялись.
Помощь явилась, нежданно: на горизонте показались медленно
ползущие тюремные джипы.
Чёрной тенью у дороги стояла тюрьма — мы проезжали мимо неё ещё до бури. Она
была выстроена хитро, как амфитеатр, с кругом жёлтого песка в центре — местом
для прогулок заключённых. В этом адском кругу никогда не рождалась тень. Самым
опасным преступникам брили головы и выпускали на палящий свет — варварам варварово.
Охрана зорко следила за пустыней и, заметив наш
механический караван, запомнила лица — любопытные, с лёгкой тенью жалости. Так
джипы охранников и нашли нас. О нас доложили по рации в город и в оазис, куда
мы направлялись, надеясь на ночлег.
Охранники оказались удивительно любезны: пригласили
переждать в тюрьме, пока расчистят дорогу. Но мы, с жаркой благодарностью и
твёрдым «нет», выбрали песок и свободу.
Джипы ушли. Бедуин, молчаливый, как бархан, кивнул на
горизонт, указывая направление. Машины заскрипели, песок захрустел под
колёсами. Солнце жгло спину. Мы ехали, держась друг за друга, как за спасение. Оазис,
в котором мы планировали остановиться на ночлег, был впереди — далёкий, но
реальный. Пустыня отпустила нас на сегодня.
Мы молчали. Бедуин пел что-то своё, низкое, гортанное,
будто говорил с песком. В микроавтобусе кто-то достал флягу — не воду, что-то покрепче.
Глоток обжёг горло, но прогнал страх. Мы смеялись, коротко, резко, как
выстрелы. Пустыня смотрела. Её глаза — в каждом бархане, в каждом отблеске
солнца. Мы ехали, и она провожала нас, зная, что мы вернёмся. Пустыня всегда
ждёт.
Оазис
К вечеру мы добрались до оазиса. Жара была такая, что у
одного моего приятеля лопнула в руках литровая бутылка «Коки». Возились с ним,
вытаскивая стекла из окровавленных изрезанных рук, ног, живота. Зрелище жуткое.
К вечеру мы дотащились до оазиса, измученные,
пропылённые. Жара душила. У моего друга лопнула в руках литровая бутылка «Кокаколы»
— стекло разлетелось, вгрызлось в кожу рук, ног, живота. Кровь сочилась,
тёмная, жуткая. Мы копошились вокруг, вынимая осколки, бинтуя раны под палящим
солнцем, которое не знало пощады.
В оазисе финиковые пальма, озерцо, несколько палаток
бедуинов. Их шатры и палатки, раскинутые под звёздами, хранили раскладные койки
и потертые матрасы. Оседлые жители ютились в домах — хрупких, из сахарских роз
и глиняных кирпичей, слепленных пылью и солнцем. Некоторые возвели бетонные
укрытия, серые, как тень пустыни, но крепкие. В одном из таких мы нашли приют.
Воду в оазисе отпускали только ночью —в полночь или в три.
Очередь к душу вырастала вмиг, жадная, суетливая. Канистры, фляги, вёдра
наполнялись до краёв. Каменные полы нашего временного дома хозяева заливали водой,
и мы, бросив на них тонкую простыню, валились спать. К утру всё высыхало. Ночи
порой кусались холодом, и тогда мы укутывались всем, что находилось в дорожных
сумках — куртками, платками, футболками.
На рассвете, около шести, мы отправились бродить по
улочкам городка. Жара уже подбиралась к сорока градусам, но сухой воздух
позволял дышать. Женщины туарегов, живущих здесь, ходили с открытыми лицами, их
глаза сияли гордостью наследниц царицы Сахары Тин-Хинан. С детства их учили
письму, чтению и математике. В этом племени женщины — хранительницы знаний и
традиций. Мужчины же, напротив, скрывали лица под синими повязками, и некоторые
из них оставались неграмотными. Древний обычай гласил: тот, кто увидит лицо
туарега-мужчины, должен быть предан смерти. Ещё ходила загадочная легенда,
будто мужчина этого племени способен выносить и родить ребёнка, но тайна эта
оставалась непроницаемой, и подробности ускользали от нас, словно песок сквозь
пальцы.
Всё вокруг казалось кадрами замедленного кино. Пустыня
дышала статикой: время застыло в раскалённом мареве. Под навесами домов, словно
мумии, сидели старики в белых или голубых одеждах, неподвижные, будто
высеченные из песчаника. Я порывалась подойти к одному из них, задать вопрос,
надеясь уловить хоть малейшее движение — дрогнувшее веко, шевельнувшийся палец.
Но ничего не происходило, словно жизнь замерла в их силуэтах. Лишь в двух
местах городок оживал: на площадке, где устраивали «скорпионьи бега», и на маленьком
базарчике, где гудела небольшая толпа. Вода, как и века назад, оставалась
сокровищем Сахары, главным товаром для обмена, ценнее любых даров пустыни.
За нами, словно тень, следовала стайка
мальчишек-продавцов, настойчиво предлагающих финики и сахарские розы. Иногда мы
уступали, покупая то горсть сладких плодов, то хрупкие, пропитанные солнцем
кристаллы. Но порой их атаки становились напористее, почти агрессивными, и мы,
спасаясь, ускоряли шаг. Наше бегство, комичное и суетливое, напоминало сцену из
«Золотого телёнка», где Паниковский, прижимая к груди украденного гуся,
улепётывал от погони, нелепо размахивая руками.
В Африке, куда бы не приехал, моментально попадаешь в
толпу уличных торговцев. Они есть и в Латинской Америке, но разница в степени
агрессивности. В Северной Африке агрессия продавцов бьёт, как раскалённый ветер
пустыни. Она осязаема, липкая, проникает под кожу. Рождается лишь одно желание
— бежать, уехать, раствориться в тишине, чтобы никогда сюда не возвращаться.
В Сахаре у берберов враждебность к инакомыслящим почти
неощутима, а порой и вовсе отсутствует. Они ушли дальше в пустыню, не приняв ни
арабов, ни их веры, хотя официально считается, что исповедуют ислам. Я этого не
увидела. Их уклад так напоминает марокканских берберов, которые предпочли
подняться в горы Атласа, лишь бы не раствориться в арабской культуре.
Соленый озера Сахары
Но мы снова оседлали машины — путь лежал к солёным
озёрам. Белизна слепит глаза, будто солнце решило превратиться в ослепительное
зеркало. Картина почти сюрреалистическая: на миг кажется, что мы среди
канадских заснеженных полей, уходящих в беспредельный горизонт. Только
удушающая жара упорно напоминает — это не снег, а соль, и мы всё ещё в Сахаре.
Даже редкие, чахлые былинки, пробившиеся сквозь песок,
несут на себе её след — солёный привкус пустыни. Я научилась различать
крошечные цветочки с упругими, твёрдыми стебельками. На коротких остановках я
находила их и, как ребёнок, слизывала кристаллы соли, будто это были леденцы,
подаренные самой пустыней.
Частенько мы были свидетелями миражей — особое волшебство
Сахары. То впереди вырастают синие горы, дрожащие в мареве, то вдруг проступают
очертания огромного современного города, с башнями, домами… но всё зыбко,
неуловимо, словно мир отражён в воде и вот-вот исчезнет от малейшего движения.
Именно здесь, в пустыне, чувство нереальности, зыбкости существования не
покидает ни на миг: всё вокруг кажется временным, призрачным, как сама жизнь.
Каменная Сахара
Каменная Сахара —мрачная ипостась великой пустыни. Там
нет золотых дюн, мягких, как застывшие волны. Вместо песка — каменные плиты,
чёрные и серые, потрескавшиеся под беспощадным солнцем. Горизонт словно выложен
глыбами, и ветер стучит по ним, как по мёртвым барабанам.
Здесь тишина гуще, чем где-либо: она звенит, словно
металл, и кажется, что сама земля хранит древнюю память. Каменные гряды
тянутся, как стены разрушенных крепостей, а щели между плитами напоминают раны,
оставленные вечностью.
Ночью же Каменная Сахара становится подобием космоса: под
ногами холодный камень, над головой звёздная безна, и ты будто идёшь по другой
планете.
Домой
Домой мы вернулись без приключений. Но Сахара не
отпускает. Она остаётся в коже, в волосах, в лёгких, в памяти. Ожог солнца и
пыль на губах — лишь слабые следы её прикосновения. Настоящее испытание — её
тишина, её безбрежность.
В пустыне время перестаёт быть временем. Оно не течёт —
оно застывает, превращается в свет, в жар, в дыхание ветра. Прошлое и будущее
теряют смысл: есть только этот миг, в котором мираж горы вдруг сменяется
миражом города, а тень твоего спутника становится похожа на странника из другой
эпохи.
Сахара учит странной истине: всё в мире зыбко, всё — лишь
игра света и воздуха. Люди, дома, города, даже целые цивилизации — мираж,
растворяющийся в зное. И только сама пустыня вечна, безмолвна и равнодушна, как
взгляд вечности.
И всё же в этом равнодушии есть что-то пугающе
прекрасное. Словно сама Сахара шепчет: «Ты — лишь гость. Живи, пока живёшь.
Смотри, пока смотришь. Люби, пока сердце бьётся».
И, быть может, именно поэтому она не отпускает.
Возвращаясь домой, в привычный шум и суету, я всё ещё слышу её дыхание —
горячее, сухое, бесконечное. И понимаю: однажды я снова увижу этот мираж,
потому что Сахара, раз увиденная, навсегда поселяется в душе.
