Киев.

Киев … Он разный, местами чужой, местами до боли узнаваемый — как человек, которого давно не видел и вдруг встретил в подземном переходе.

Хорош он только ранним утром выходного дня, когда улицы ещё дышат, когда асфальт не забит металлом, когда город не превратился в бесконечную автостоянку. В эти часы он почти прежний — сдержанный, чуть туманный, дышащий древней мудростью. В это время ещё не проснулось уличное, угрюмое хамство, которое к полудню начинает говорить громче колоколов.

Мечта позднесоветского поколения сбылась: автомобиль есть почти у каждого, кто хотел. Символ свободы, личной территории, движения. Только вот территория закончилась. Места для этих машин нет. Они стоят везде. На тротуарах, во дворах, у подъездов, под окнами. Такое впечатление, что их больше, чем людей. Они заполняют пространство так, будто вытесняют сам воздух. Иногда кажется, что это не транспорт, а мусор — тяжёлый, металлический, брошенный где попало и как попало.

Но самое странное — в паре часов лёта отсюда существует старая Европа. Там эти вопросы давно решены: парковки под землёй, обустроенные стоянки, правила парковки, которые соблюдаются. Никакой мистики, только порядок и уважение к пространству.

А здесь —борьба за кусок асфальта. За право поставить своё железо ближе к двери. И в этой борьбе город каждый день проигрывает.

Смотровая площадка, для кого?

А это тротуары на КРЕЩАТИКЕ!!!

Редкие пешеходы пробираются сквозь этот металлический завал, лавируя между бамперами и зеркалами, злясь и бормоча проклятия. Тротуары захвачены. Машины стоят в парках, в скверах, у детских площадок — там, где ещё вчера должно было быть пространство для жизни.

На дорогах — пробки. Бесконечные, вязкие, как болезнь. И создаётся ощущение, что уважения к «брату-водителю» не существует вовсе. Про пешехода и говорить нечего — он здесь существо второстепенное, почти помеха.

Наверное, где-нибудь в Китае можно увидеть ещё более агрессивное вождение. Но это слабое утешение.

Не люблю обобщать. И всё же кажется, что у многих жителей Города отсутствует главное — самоуважение. Не гордыня, не демонстративное «я», а тихое внутреннее чувство меры. А если нет уважения к себе — откуда взяться уважению к другому? К его пространству. К его праву идти по тротуару, дышать, жить.

И как символ этого беспорядка — временно-постоянные ларьки. Они приросли к улицам, как наросты, как оправдание хаоса. Их не могут — или не хотят — превратить во что-то более уместное даже на Крещатике. В самом сердце столицы.

Город всё ещё делает вид, что это нормально. И, кажется, уже почти в это поверил.

Люди: 
Они проходят по земле 

Слепые и глухонемые 

И чертят знаки огневые 

В распахивающейся мгле. 

Собою бездны озаряя, 

Они не видят ничего, 

Они творят, не постигая... 

М. Волошин

Посмотрите документальные съёмки двадцатых — семнадцатого, восемнадцатого, двадцатого годов прошлого века. Те же лица. Та же сжатость скул. Та же внутренняя готовность — к защите или к нападению. Откуда это возвращается? Или никуда и не уходило? 

Тяжесть. Неустроенность. Неулыбчивость. 

Взгляд, который не встречается с другим взглядом, а скользит мимо, оценивая угрозу. Где теплота? Где сочувствие, сострадание, готовность помочь, уступить, поддержать просто так — без расчёта? 

В метро никто не читает. А ведь раньше — у каждого второго книга. Люди держали перед собой страницы, как маленькие личные убежища. Теперь — только пустой взгляд в темноту тоннеля. Но это если смотреть "под ноги". 

Если смотреть на грешную землю. Стоит поднять глаза — и город меняется. Линия холмов, купола, старые фасады — и вдруг возвращается то самое очарование. Особенно тихо и благостно в церквях, в монастырях на окраинах, в старых парках. Там воздух другой. Там ещё держится что-то неуловимое — память, мера, покой. Город словно существует в двух измерениях: внизу — суета и раздражение, вверху — свет и тишина. И остаётся только выбрать, куда смотреть.

"Трапезный храм - самое старое из уцелевших построек Михайловского монастыря - начало XVIII в."

Сейчас это место удивляет благостью и умиротворением, чего немогу сказать о самом Михайловском Златоверхом.

Престолы: Михаила Архангела

Год постройки: Между 1070 и 1769.
Адрес:

Украина, Киев, ул. Выдубицкая, 40

Одно из самых сильных мест в Киеве — на втором этаже старой церкви. Туда почти никогда не пускают. Пространство закрытое, не для случайных глаз.

Я начала приходить туда в начале восьмидесятых. Тогда это было моё укрытие — от шума, от внешней неустроенности, от собственной растерянности. Там всегда было иначе: воздух плотнее, тишина гуще, время будто замедлялось и слушало.

Со временем я привела туда самых дорогих мне людей. Не как туристов — как посвящённых. Потому что такие места не показывают. Ими делятся.

И каждый раз, поднимаясь по тем скрипучим ступеням, я чувствовала одно и то же: город внизу может меняться, ломаться, терять лицо — но здесь, наверху, остаётся его сердце. 

СВЯТО-ТРОИЦКИЙ МОНАСТЫРЬ (КИТАЕВСКАЯ ПУСТЫНЬ).Адрес: 03083 ул. Китаевская, 15. Тел. 250-97-79.

 А такая мусорная "роскошь" в 5 метрах от входа в Китаевскую Пустень. Парадокс!

Феофания: Свято-Пантелеймоновский монастырь

Вид с ландшафтного парка

Сохранились потрясающие росписи Васнецова во Владимирском соборе.

И что особенно странно — раньше я этого не замечала — на современных иконах лица… не всегда хочется назвать их ликами.

В них не всегда читается святость. Не всегда — тишина и свет. Иногда в выражении глаз проскальзывает что-то другое: сарказм, почти насмешка. Порой — жёсткость. Порой — фанатизм.

Я ловлю себя на том, что дольше обычного всматриваюсь, пытаясь понять — это мой взгляд изменился или изменилось письмо? Изменился мир, который эти иконы отражают?

Икона ведь всегда зеркало эпохи. Даже когда она пытается говорить о вечном.

Присмотритесь. В этих глазах иногда больше сегодняшней нервной напряжённости, чем небесного покоя. И от этого становится немного тревожно.

Там же — в этих храмах и монастырях — встречаются и другие лица. Одухотворённые. Тёплые. Интеллектуальные. С живыми глазами, в которых есть мысль и сострадание.

Да, холод пробирал — не только физический. Но в эти островки спокойствия мы всё же забегали. И сердце постепенно отогревалось. Спасибо старым, добрым друзьям. С ними возвращалось ощущение опоры. Они по-настоящему сильные люди — сумели выстоять, не сломаться, продолжить жить. В большинстве своём — сохранить себя.

И как ни странно — не могу не погурманить. В Городе невероятно вкусно. Карп в сметане, блинчики с икрой, творожники, «Пражский» торт… Ах, какая это радость — простая, земная, спасительная. От глобального потолстения спасало только постоянное движение по Городу и почти жадное желание снова пройти по тем местам, где когда-то было так пронзительно хорошо.

Мой старый дом на Миллионной улице, на Печерске, где выросло не меньше четырёх поколений нашей семьи, снесли. Дом с красивейшим парадным, мраморными лестницами, бронзовыми набалдашниками на перилах. С печами в изразцах и потрясающей лепниной на потолках.

Теперь там стоит многоэтажный монстр. Пространство вокруг забито машинным металлом. Миллионная улица исчезла. Изуродовали школу, в которой училась ещё моя прабабка. На Печерске строят многоэтажки — многоэтажки! — и это в самом центре города.

Почему французы, итальянцы, англичане, немцы берегут свою архитектурную историю, а Киев её уничтожает? Почему память здесь так легко меняют на квадратные метры?

На Парковой аллее вырубили деревья, которые помнили Петра Великого, — ради президентской вертолётной площадки.

И в такие моменты вспоминаются слова пророка:

«Кто так слеп, как раб Мой?
И глух, как вестник Мой, Мною посланный?»
(Исайя 42:19)

Иногда кажется, что Город слышит только шум двигателей.
А всё остальное — молитвы, память, историю — он старается не замечать.

Представить себе, что Николя Саркози вырубает Люксембургский сад в Париже, — дикость. Абсурд. Политическое самоубийство.

Почему в Киеве под нож идёт центр, а не окраины? Почему историческое сердце города оказывается самым беззащитным? Та же Оболонь, Харьковский, Нивки — их можно перестраивать, перекраивать, уплотнять бесконечно. Но исторический центр?

Попробуйте вообразить многоэтажку у Сакре-Кёр в Париже. Стеклянный монстр на фоне белого холма Монмартра. Это невозможно — не технически, а культурно. Там существует граница допустимого. Здесь она будто стерта.

На магазины времени почти не осталось. Меня завезли в гигантский магазин светильников — четыре этажа света со всей Европы и не только. Впечатляет размах. Почти музей люстр и бра. И ещё — строительный гипермаркет, нечто вроде американского Home Depot.

Особенно поразил цветочный отдел — размерами и… ценами. Обыкновенный фикус высотой около метра — под триста долларов. Цветы как предмет роскоши. Живая зелень — почти ювелирное изделие.

Побывала на экскурсии в Софии Киевской и в Лавре. Узнала, что Лавра на протяжении столетий была одним из крупнейших экономических центров — фактически мощным духовно-финансовым организмом. И парадокс: именно она сохранила постройки Мазепы, не стала их разрушать, сочтя это нецелесообразным. В то время как многие другие здания, включая церкви, были уничтожены. История умеет быть прагматичной.

Поклонилась святым мощам. И особенно поразила фигура Агапита Врача Безмездного — XI–XII век. Он лечил не только телесные болезни, но и слабоумие, душевные расстройства. Одиннадцатый век.

И в то же самое столетие начиналось строительство Собора Парижской Богоматери.

Европа тогда возводила готические своды, Киев — свои монастырские комплексы. Разные стили, разные формы, но единое стремление — к высоте.

Иногда кажется, что мы уже однажды были на этой высоте.

Вопрос только — помним ли мы об этом сейчас. 

Городские зарисовки 

Оболонская набережная.

Нахохлившиеся воробьи и рпять авто.

Вид на строительство Подольского моста. Кран ЗАХАРИЙ, который его строил упал. Я снимала за день до падения и после.

Памяти Лобановского

И вдруг — пауза.

Город остановился за одно мгновение. Как будто кто-то нажал невидимую кнопку «стоп». Машины замерли, светофоры потеряли смысл, люди на тротуарах вытянули шеи — но без слов, без вопросов. Движение прекратилось полностью, будто воздух стал плотным и вязким.

Я растерянно металась взглядом, пытаясь понять: что происходит? Авария? Угроза? Паника?

Нет. Просто должен проехать кортеж Януковича.

И вот он — чёрные, одинаковые, глухо тонированные автомобили. Быстро, тяжело, с сиренами и сопровождением. Несколько секунд — и их уже нет.

Город ещё мгновение стоит в оцепенении. Потом шум возвращается. Машины начинают ползти, люди идут дальше, как будто ничего не случилось.

Но ощущение остаётся странное. Не из-за самого кортежа. А из-за этой готовности — мгновенно замереть. Подчиниться. Стать паузой.

А вот таким загруженным замочками и традиционными Маша + Саша= , стал парковый мостик.

Местные нищие

Разор на Андреевском
А это работы местного художника. Работы улыбчивые, а сам художник, а может только продавец обливался злобным ворчанием. А я с таким удовольствием их расматривала! До тех пор пока ...

Потрясающе глубокие и трогательно-пронзительные украинские песни. У Софии Киевской.

А эта вся восторженно-выдуманная восхититительность на Пейзажной аллее в Детском сквере, а волшебник выдумщик Константин Скретуцкий.

Передвижные кофейни разбросаны по всему Городу!
А это мой любимый Киев, который помню и люблю:

А еще сохранилось и:

А как вам Бесорабка:

Там уже нет гвоздик и соответственно, азербайджанцев ими торгующих, а есть:

Шок!

А этот рояль играет!!!