АХМАТОВА

Если говорить о поэзии Серебряного века и пройтись по ахматовскому тесту — кофе или чай, собака или кошка, Мандельштам или Пастернак, — мой выбор предсказуем: кошка, чай, Мандельштам. И ещё — Цветаева. Я не ахматовка, я цветаевка.

Цветаева — многословная, беззащитная, обнажённая до нерва. Глубокая и правдивая до боли. У неё слово никогда не расходилось с человеком: стих был продолжением дыхания, а жизнь — черновиком поэзии. Я не знаю другого поэта, у кого текст и личность совпадали бы так точно, без зазора.

У Ахматовой — наоборот. Сплошные несовпадения. Она выстраивала свою биографию так, как позже это делали партийные бонзы: аккуратно счищая всё лишнее, всё опасное, всё человеческое — ради монумента. Такие биографии всегда безупречны, всегда стерильны и смертельно скучны. За ними виден манекен, а не человек — и тем страшнее, что этот манекен скрывает поэта редкой силы и подлинного таланта.

Это ужасно. Горько. Неправильно. Трагично — когда живого человека приходится выкапывать из-под собственной, тщательно отредактированной легенды.

АА прожила странно долгую — почти неприлично долгую — жизнь для своего поэтического поколения.

Цветаева, Мандельштам, Маяковский, Блок, Есенин, Гумилёв — все ушли. Кто сам, а кому помогли. Не смогли жить в этой реальности, не смогли в ней дышать. Их выдавило, выжгло, вытолкнуло. Ахматова и Пастернак остались.

И если я умру, то кто же

Мои стихи напишет Вам
Кто стать звенящими поможет
Еще не сказанным словам?

Судьба Ахматовой — это маятник. Успех сменяется забвением, благосклонность власти — холодом и раздавливанием. Сегодня она — символ, завтра — почти никто. Неудавшаяся мать. Многомужняя жена. Вроде бы верующая — но как-то неубедительно, словно вера тоже часть тщательно выстроенного образа. Личность многоликая, скользкая, неуловимая.

Вечное позирование. Она живёт и говорит, постоянно помня, что на неё смотрят. Что каждое слово — для истории, каждый жест — для будущих биографов.

И при этом — ошеломляюще сильное начало: «Чётки», «Белая стая». Чистый, точный, безошибочный слух. А потом — двадцать лет молчания, пустоты, выживания. И наконец — грандиозный «Реквием».

Но даже там — в тексте, который должен был стать абсолютным свидетельством боли, — её личное горе странным образом смешивается с гордыней. С несоразмерностью собственного «я» и униженной, растоптанной, уничтоженной страны. Как будто трагедия народа становится фоном для трагедии поэта — и не всегда понятно, что для неё важнее.

 А если когда-нибудь в этой стране

 Воздвигнуть задумают памятник мне,

 Согласье на это даю торжество…

И при этом сильнейшие строки:

Узнала я, как опадают лица,

Как из-под век выглядывает страх,

Как клинописи жесткие страницы

Страдание выводит на щеках,

Как локоны из пепельных и черных

Серебряными делаются вдруг,

Улыбка вянет на губах покорных,

И в сухоньком смешке дрожит испуг.

И я молюсь не о себе одной,

А обо всех, кто там стоял со мною,

И в лютый холод, и в июльский зной,

Под красною ослепшею стеною.

Или:

 Всё расхищено, предано, продано,
Черной смерти мелькало крыло,
Все голодной тоскою изглодано,
Отчего же нам стало светло?

Или:

"Как трехсотая с передачею, Под Крестами будешь стоять"

Или:

Мне с Морозовою бить поклоны,

С падчерицей Ирода плясать,

С дымом улетать с костра Дидоны,

 Чтобы с Жанной на костер опять

Или:

Столько просьб у любимой всегда!
У разлюбленной просьб не бывает.
Как я рада, что нынче вода
Под бесцветным ледком замирает.

И я стану — Христос, помоги!—
На покров этот, светлый и ломкий,
А ты письма мои береги,
Чтобы нас рассудили потомки...

Или:

Настоящую нежность не спутаешь
Ни с чем, и она тиха.
Ты напрасно бережно кутаешь
Мне плечи и грудь в меха.
И напрасно слова покорные
Говоришь о первой любви.
Как я знаю эти упорные
Несытые взгляды твои!

Дворянка. По материнской линии — дальнее родство с Анной Буниной, первой признанной и печатавшейся русской поэтессой. Генетическая легитимность, право на голос, вписанное в кровь. Чехова не любила. В детстве была лунатиком — ходила по ночам, будто заранее репетируя жизнь на грани сна и яви.

Неустроенная, томная, будто с самого начала не желавшая справляться с жизнью самостоятельно. Её всегда кто-то нёс — мужчины, эпоха, собственная репутация. Она позволяла этому происходить, словно так и должно быть: поэтесса не обязана жить, она обязана быть.

И потому всё время не покидает ощущение фальши. Что во многих стихах Ахматова говорит неправду. Что значительная часть её трагедий — не прожитые, а сконструированные. Искусственная боль, тщательно подсвеченная, превращённая в красивую ложь.

Она пишет так, будто знает, как должна выглядеть трагедия, — и подгоняет под этот канон чувства. И тогда слово перестаёт быть исповедью и становится позой. Высокой, выученной, исторически выигрышной.

Это не делает её меньше как поэта — но делает её опасно удобной. Для эпохи, для власти, для будущих учебников. Слишком правильной, слишком пригодной для монумента. А монументы, как известно, никогда не говорят всей правды.

МОЛИТВА:

Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за Твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей.

Лёве — три года, когда она пишет «Молитву». Она замужем за Гумилёвым. Мужа отберут. Одного — убьют, второго — посадят (я всё время путаюсь в счёте, да это и не так важно). Сын проведёт в лагерях десять лет. В последние годы они не будут ни видеться, ни разговаривать.

Будь осторожен в своих просьбах.

Нет, трагедии у Ахматовой были настоящие — в этом сомнений нет. Но почти всегда остаётся ощущение, что беда касается её ровно настолько, чтобы из неё можно было сделать ещё одно плакотрагическое стихотворение. Она не просто переживает — она оформляет. Создаёт и поддерживает образ: трагичная, мистическая, несчастная. Всегда. В любовной поэзии, в гражданской, в быту, в жесте, в позе. В английском для этого есть точное выражение — Drama Queen.

Она пишет о личной трагедии, о своей боли, о судьбе сына и мужа — и ни разу не едет ко Льву в тюрьму. Она прекрасно знает, в какой стране живёт, — и проводит ночь с Исайей Берлиным. А потом сына снова сажают, обвиняя в шпионаже.

Она покупает машину подруге на свой гонорар. Её деньги, её право. А её сын тем временем напрасно ждёт посылок в тюрьме. Это тоже её право — и её решения. Но именно здесь проступают те самые несоответствия, от которых невозможно отмахнуться.

Поэзию Ахматовой я люблю. Я читаю её, восхищаюсь, переживаю, плачу и смеюсь. Для меня поэзия эмоционально равна балету, музыке — чистому воздействию, минуя разум. И именно поэтому Ахматова вызывает чувство двойственное: она одновременно завораживает и раздражает. Как великий голос, за которым всё время слышен шорох тщательно выстроенной легенды.

Поэтому Цветаева для меня честнее Ахматовой не по технике и не по силе дара — а по способу существования. У Цветаевой слово равняется жизни: если она говорит о бездне, она в неё падает; если пишет о гибели — гибнет. У неё нет дистанции между текстом и телом, между строкой и поступком. Ахматова же выживает. Выживает ценой позы, молчаний, подмен, тщательно выстроенного мифа. Она остаётся — и именно поэтому становится удобной для истории. Цветаева не остаётся. И потому остаётся только её правда.

* * *

Когда в тоске самоубийства

Народ гостей немецких ждал,

И дух суровый византийства

От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица,

Забыв величие своё,

Как опьяневшая блудница,

Не знала, кто берёт ее,-

Мне голос был. Он звал утешно,

Он говорил: "Иди сюда,

Оставь свой край, глухой и грешный,

Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,

Из сердца выну черный стыд,

Я новым именем покрою

Боль поражений и обид".

Но равнодушно и спокойно

Руками я замкнула слух,

Чтоб этой речью недостойной

Не осквернился скорбный дух.

Осень 1917, Петербург

А ты думал - я тоже такая,

Что можно забыть меня,

И что брошусь, моля и рыдая,

Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок

В наговорной воде корешок

И пришлю тебе странный подарок -

Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом

Окаянной души не коснусь,

Но клянусь тебе ангельским садом,

Чудотворной иконой клянусь,

И ночей наших пламенным чадом -

Я к тебе никогда не вернусь.

 Июль 1921, Царское Село

* * *
Все отнято: и сила, и любовь.
В немилый город брошенное тело
Не радо солнцу. Чувствую, что кровь
Во мне уже совсем похолодела.

Веселой Музы нрав не узнаю:
Она глядит и слова не проронит,
А голову в веночке темном клонит,
Изнеможенная, на грудь мою.

И только совесть с каждым днем страшней
Беснуется: великой хочет дани.
Закрыв лицо, я отвечала ей...
Но больше нет ни слез, ни оправданий.
1916, Севастополь

* * *
Узнала я, как опадают лица,
Как из-под век выглядывает страх,
Как клинописи жесткие страницы
Страдание выводит на щеках,
Как локоны из пепельных и черных
Серебряными делаются вдруг,
Улыбка вянет на губах покорных,
И в сухоньком смешке дрожит испуг.
И я молюсь не о себе одной,
А обо всех, кто там стоял со мною,
И в лютый холод, и в июльский зной,
Под красною ослепшею стеною.

* * *
Широк и желт вечерний свет,
Нежна апрельская прохлада.
Ты опоздал на много лет,
Но все-таки тебе я рада.

Сюда ко мне поближе сядь,
Гляди веселыми глазами:
Вот эта синяя тетрадь -
С моими детскими стихами.

Прости, что я жила скорбя
И солнцу радовалась мало.
Прости, прости, что за тебя
Я слишком многих принимала.

* * *
Хочешь знать, как все это было? -
Три в столовой пробило,
И, прощаясь, держась за перила,
Она словно с трудом говорила:
"Это все... Ах нет, я забыла,
Я люблю вас, я вас любила
Еще тогда!"
-"Да".


1911

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

Ахматова А. Стихотворения и поэмы. Л., 1976 (Б—ка поэта. Большая серия).

Ахматова А. Сочинения: В 3 т. / Под ред. Г. П. Струве, Н. А. Струве, Б. А. Филиппова. Париж, YMCA—Press, 1983.

Ахматова А. Собрание сочинений. В 6 т. / Сост., подготовка текста, коммент., статьи Н. В. Королевой, С. А. Коваленко. М., 1998–2002.

Анна Ахматова. Десятые годы / Сост. и прим. Р. Д. Тименчика, К. М. Поливанова; послесл. Р. Д. Тименчика. М., 1989.

Анна Ахматова. После всего / Сост. и прим. Р. Д. Тименчика, К. М.Поливанова; предисл. Р. Д. Тименчика. М., 1989.

Анна Ахматова. Я голос ваш. М., 1989.

Анна Ахматова. Requiem / Предисл. Р. Д. Тименчика; сост. и прим. Р. Д. Тименчика при участии К. М. Поливанова. М., 1989.

Анна Ахматова: pro et contra. Антология. В 2 т. / Сост., вступ. ст., прим. С. Коваленко. СПб., 2001, 2005. (Русский путь.)

Адамович /.Мои встречи с Анной Ахматовой // Воздушные пути. Нью—Йорк, 1967. Вып. 5.

Воспоминания об Анне Ахматовой: Сборник / Сост. В. Я. Вилен—кин, В. А. Черных; коммент. А. В. Курт, К. М. Поливанова. М., 1991.

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. К. Н. Суворова. Москва – Torino: РГАЛИ, Giulio Einaudi editore, 1996.

Коваленко С. Петербургские сны Анны Ахматовой. СПб., 2004.

Кралин М. Победившее смерть слово. Статьи об Анне Ахматовой и воспоминания о ее современниках. Томск, 2000.

Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. В 2 т. Париж—Москва: YMCA—Press; Русский путь, 1991, 1997.

Мандельштам Н. Воспоминания. В 2 кн. Париж, 1987.

Найман А. /.Рассказы об Анне Ахматовой. М., 1999.

Недоброво Н. Милый голос. Избранные произведения / Сост., прим., послесл. М. Кралина. Томск, 2001.

Николай Гумилёв в воспоминаниях современников / Ред. – сост., автор предисл. и коммент. В. Крейд. Репринтное издание («Третья Волна»: Париж—Нью—Йорк, «Голубой всадник»: Дюссельдорф, 1989). М., 1990.

Об Анне Ахматовой. Стихи, эссе, воспоминания, письма / Сост. М. М. Кралин. Л., 1990.

Петербург Ахматовой: Семейная хроника. Зоя Борисовна Томашев—ская рассказывает. СПб., 2001.

Попов Н, Рубинчик О. Анна Ахматова и Фонтанный дом. СПб., 2000.

Рабочие тетради А. А. Ахматовой. РГАЛИ, ИРЛИ.

Роскина Н. Анна Ахматова // Четыре главы. Из литературных воспоминаний. Париж: YMCA—Press, 1980.

Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Лондон, 1990.

Стогов Э. И.Записки // Русская старина. 1903. № 1–8.

Черных В. А. Родословная Анны Ахматовой // Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология. Ежегодник 1992. М., 1993.

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой: 1889–1966. М., 2008.

Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие / Предисл. А. Наймана; коммент. В. Черных. М., 1991.

Хлодовский Р. И. Анна Ахматова и Данте // Тайны ремесла. Ахматовские чтения. М., 1992. из Википедии