Назад в прошлое/Back to past

Эту страничку я пишу в благодарность моим милым и дорогим сердцу людям — моим друзьям.

Мой приезд в Город, к сожалению, был вызван непростыми личными обстоятельствами. И именно они — мои Друзья — сделали наше пребывание в Городе светлым, добрым и по-настоящему душевным.

Одни дали машину, другие приютили в своём доме, третьи помогали справиться с сумасшедшими киевскими водителями, взяв на себя временную роль шофёров. Нас подкармливали, возили по Киеву и окрестностям, помогали справиться с душевной болью и терпели мой, подчас, невыносимый характер.

Спасибо вам, дорогие мои люди.

Я вам бесконечно благодарна и искренне люблю вас. 

Я почти не снимала Киев. Рассудила, что вообщем то в google можно найти любые профессионально сделанные фото. Да и времени не хватило. 

 

Закончилась поездка в Город.

В центре обновлено большинство фасадов, последствия последней революции на Майдане почти зачищены. Дорожная плитка уложена, стены отмыты от копоти.

О героике декабрьских событий напоминает лишь затянутый тканью обгоревший остов пострадавшего Дома профсоюзов на Майдане да улица Небесной Сотни.

 

На традиционный вопрос — нравится ли мне Город? — у меня не находится однозначного ответа.

Сам по себе вопрос обычно предполагает сравнение: либо во времени (Киев, скажем, пять лет назад), либо в сопоставлении с другой столицей. Но с какой? Со столицей Гондураса, Мексики, Франции, Испании? Наверное, проще было бы сравнить со столицами стран бывшего соцблока, но в них после краха СССР я не бывала.

Киев — город красивых, ухоженных фасадов, чистых улиц и хороших дорог в историческом и деловом центре. Это город занимательных и вкусных ресторанов со смешными для туристов из стран с твёрдой валютой ценами: два кусочка торта и две чашки кофе обходятся примерно в три с половиной доллара, а отличный обед — в пять–десять.

Это город быстро множащихся золотокупольных храмов и церквей. Великолепной балерины Шевченко. Красивых молодых лиц.

Город с вкраплениями фешенебельных, почти роскошных районов — среди пугающе обнищавших бывших советских окраин.

В супермаркетах и роскошных «тряпочных» магазинах есть всё.
Кроме покупателей.

Город озабоченных, мрачных, тяжёлых лиц и мёртвых глаз. Быстро стареющих жителей.

Город молодёжи, задыхающейся, как рыба, выброшенная на берег и бьющаяся в сетях.

Город сотен серых, нищих базаров. Ожесточённых и грубых водителей. Страшных больниц.

Город, на окраинах которого множатся коттеджные посёлки с бесконечными заборами. За ними прячутся более или менее состоятельные люди, запершие себя в симпатичные, порой даже роскошные — но всё же одиночные камеры.

А за Киевом — бесконечные поля, реки, вьющиеся ужом, зелень лесов.

За две недели я так и не научилась находить забор своего временного коттеджного пристанища. За что и получила обиженно-эмоциональный выговор по поводу моего географического кретинизма.

Город, в котором появилась новая улица. Улица скорби. Улица-мемориал.

Улица Небесной Сотни.

Улица слёз, печали, памяти.

Вот такие передвижные кофейни на каждом углу.  

Вновь набранные полицейские. 

Фуникулер. Electric cable railway, open in 1905. 

Почти пропавшая во времени киевская интеллигенция. 

Памятник носу с усами на улице Десятинной, дом 13. Прототипом, скорее всего, является нос писателя Николая Васильевича Гоголя. Установлен в 2006 году. Вылит из бронзы.

Наш официант в пицерии на Сагайдачного.  

Шура Ройтман — наш всеведущий гид по Подолу. Он так и не успел рассказать о значении масонских знаков на памятнике Святому Владимиру.

Шура, жду рассказа. Мы — с соляночкой, селёдкой под шубой, блинчиками и прочими радостями — после удивительно познавательной прогулки.

Милый Подол…

Воздвиженская и Кожемяцкая превратились в район кукольно-пряничных домиков, миниатюрных площадей (почему-то они напомнили мне Баден-Баден), симпатичных кафе и аккуратных фасадов.

Kiev Opera House,  1867 

 Бессарабка совсем не та.

Market. 

Посетили президентский магазин «Рошен».

Удивительно, но ни сладко-конфетной яркости, ни детской восторженности не ощущалось — ни на прилавках, ни в сероватых, почти больничных интерьерах.

Дополняли впечатление неприветливые лица охранников. Даже привычная шутка про «бульдожью хватку» здесь как-то не работает — до породистых бульдогов им далеко. Скорее уж ощущение озлобленной настороженности.

Продавщицы, к сожалению, мало отличались от охранников.

Beautiful young girls and boys. 

Former president Yanukovich's manor. 

Бывшее именее бывшего президента Украины.  

Домик Пу. Guest house.

Sofia, one of the oldest church in Kiev

KGB house. 

Cute restaurant "Katusha", close to the Opera House. The style is so original, the decorations of the soviet apartments in 70-90. Ukrainian favorite food. 

Мои ребята.  

Old Podol is one of the oldest districts in Kyiv.

Ukrainian girls like photo sessions. I believe I met 3-4 sessions like this every day!

Тетя Наташа (она, правда, совсем не родственница), но в детстве отпаивала коровьим теплым молоком, кормила малиной... А сейчас вышивает. Все что Вы видете на фото дело ее золотых рук. 

Из старых жителей, на хуторе из семи усадьб, остались только эти две красивые старухи, остальную землю приобрели городские инопланетяне.

Опять заборы. Не знаю, когда они появились здесь, раньше между домами была только узенькая стежка.

 Чем не музей. 

Natasha's shed. Reminds me of sheds in Williamsburg. 

Аэропорт в Мюнхене.

Полупустой. Не уверена, что вообще когда-либо видела такие аэропорты — обычно они напоминают эвакуацию в последний день цивилизации.

Сразу окопалась в Selmans — плюшево-розовом, беззастенчиво дорогом чудовище с претензией на уют. Чай — на удивление хорош. Знаменитый яблочный штрудель — на удивление не очень.

Сервис — как в Италии: никто никуда не спешит, особенно к тебе. Впрочем, я тоже не спешу, так что у нас взаимопонимание.

Подают всё в посуде Daniel Moser — марка с историей с 1685 года. Чашки, возможно, старше некоторых государств. И уж точно — моего терпения.

Maidan

В центре города обновлено большинство фасадов — следы последней революции на Майдане почти исчезли из городского ландшафта. Новая плитка легла ровными линиями, стены очищены от копоти, витрины блестят. Пространство выглядит ухоженным и спокойным — так, будто ничего здесь не происходило.

И всё же память не стереть полностью. О трагических декабрьских событиях напоминает затянутый тканью обгоревший остов Дома профсоюзов на Майдане и улица Небесной сотни — названия и силуэты, которые продолжают говорить громче любых отреставрированных фасадов.

Город в котором появилась новая улица, улица скорби, улица мемориал. Улица «Небесной сотни». Улица слез, печали, памяти.

A new street. Street of tears, sorrow, and memory.

Вот Вам и демократия, не пускают к дому Городецкого.

В прошлый приезд я почти плакала, стоя у своего уничтоженного дома на Печерске — дома, в котором жили пять поколений моей семьи. Плакала и от того, что город, казалось, превратился в огромный гараж — тесный, шумный, лишённый дыхания.

Но тогда ещё оставались те мистические места силы, которыми славятся старинные, намоленные города. Их было меньше, чем прежде, но они были — и это давало надежду.

Теперь их почти не осталось. И ощущение утраты стало глубже, тише и безысходнее.

За такими местами приходится уезжать — вглубь, под Канев, в Чернигов. Нам повезло: мои дорогие ребята показали нам совершенно уникальное место. На вершине холма — маленькая старая казацкая церковь. И там — сила. Настоящая, собранная временем и молитвой.

Изменился мой когда-то любимый город. Изменились и мои друзья.
И всё же именно они — едва ли не единственный глоток доброты, смеха, тепла, который примиряет меня с Городом. Их осталось совсем немного. И кажется, я потеряла ещё одного. Он превратился в непробиваемую эмоциональную стену — крика, неустроенности, страха, внутренней пустоты.

А это значит, что во мне появится ещё одно полупустое пространство — чуть-чуть заполненное памятью. И всё.

Я люблю вас, мои дорогие. Оставайтесь. Будьте.
Желаю вам — и вашему городу, и вашей стране — выжить и победить.

Прицерковные попрошайки. 

Объявление во Фроловском монастыре.

 А вот это в пицерии. Кто то видел что то подобное в Америке или Европе!!!??? А в Киеве в обычной пицерии,пожалуйста!
This is the translation: 
Dear guest. Please leave your bodyguards outside the restaurant. Thank you for your understanding.

О менталитете

Я всё чаще ловлю себя на ощущении внутреннего несоответствия. Киев для меня — город с каким-то ускользающим, непонятным менталитетом. Будто я разучилась его считывать.

В больнице врачу нужно «поблагодарить». Деньгами. Это называют благодарностью — и произносят с лёгкой снисходительной улыбкой, как что-то само собой разумеющееся. А я каждый раз внутренне спотыкаюсь. Благодарность за что? За то, что человек делает свою работу? Если не заплатить — он будет лечить хуже? Или не будет вовсе?

Мне неловко. Мне неприятно. Я не умею так — и не хочу учиться.

Платить нужно за справку, чтобы сделали быстрее. Платить нужно, чтобы показали дорогу к могиле родных. И каждый раз во мне что-то сопротивляется. Может быть, я слишком категорична. Может быть, я оторвалась от местной реальности. Но мне горько участвовать в этом ритуале «незаметных конвертов».

И парадоксально: нам сделали замечание за конфету в церкви — как за нарушение святости пространства. Но при этом спокойно обсуждается жизнь за счёт «спонсора», мечты о браке по расчёту, о шейхах, о содержании. Я не осуждаю — я не понимаю.

Наверное, дело не в стране. Дело в том, что я изменилась. Или она изменилась без меня.

Наши дети начинают работать в 15–16 лет — это кажется естественным. Самостоятельность после восемнадцати — норма. Здесь — иначе. И я снова чувствую себя чужой, хотя когда-то это был мой дом.

Да, в Украине политический и социальный хаос. Но ещё больше меня удивляет не он, а спокойствие, с которым его принимают. И нежелание что-то менять — хотя бы личным выбором.

Я не выношу приговор. Я просто пытаюсь понять, почему мне так трудно дышать в пространстве, которое когда-то было родным.

======================================================================= 

Кладбище.

Директор Зверинецкого кладбища — в прошлом могилокопатель — оказался фигурой почти невероятной. Потомок сахаразаводчика Терещенко, человек с родословной и лопатой в биографии.

У него абсолютная память — на лица, имена, даты, детали. Он знает всех своих мёртвых. Именно так — своих.

Могилу моих предков он нашёл за несколько минут. Вспомнил похороны бабушки. Вспомнил мою маму — как она приходила, как стояла, даже во что была одета. Такие подробности пугают и трогают одновременно.

В нём есть лёгкая сумасшедшинка — едва уловимая, почти обаятельная. Впрочем, трудно сохранить полную бытовую нормальность, если большую часть жизни проводишь среди тех, кто уже ничего не скажет в ответ.

И, возможно, именно поэтому он помнит за них.

 Домик директора. О компьюторе и не мечтает. Не мудрено. Посмотрите на ключи, умывальник и печку. Позапрошлый век?

Ещё о людях

Диалог у лифта в онкоцентре.

Из-за моего географического кретинизма и полного незнания местных больничных правил на второй день я оказалась не у лифта для посетителей, а у лифта для сотрудников. Почему здесь так строго и неудобно разделяют лифты — загадка.

Через минуту к лифту подтянулась процессия: двое врачей и несколько девочек из медперсонала. И вдруг я физически почувствовала приближение кого-то «своего».

Он смотрел прямо и внимательно. Профессионал в медицинской форме — явно хирург. Большие, сильные рабочие руки. Тело, способное выстоять много часов у операционного стола. И глаза — пытливые, мужские, спокойные. Правильные глаза.

Мгновенная настройка. Узнавание без знакомства. Он был из моего мира — светлого, немногословного, жёсткого, профессионального.

— Не наша. Откуда?

— Канада.

Он одобрительно хмыкнул.

— Кто здесь?

— Л.

— Оперировали?

— Вчера.

— Если будет совсем хреново — найдёшь меня.

И я понимаю: он говорит не о состоянии моей мамы. Он говорит обо мне. Он предлагает поддержку совершенно незнакомому человеку — просто потому что почувствовал.

— Найду.

Он уехал по своим делам. В его свите ощутилось лёгкое смятение — удивление, почти недоумение.

А мне вдруг стало по-настоящему хорошо. Несколько коротких фраз с чужим человеком — и полное, ясное понимание.

Мне действительно везёт на такие встречи.