Еще один «победитель». Из серии "Институтские байки"

Еще один «победитель».

На третьем курсе я перешла в другую группу. Началось профессиональное обучение.

Безалаберность первых двух курсов как-то сама собой закончилась. Учиться стало интересно: появились настоящие профессионалы-преподаватели, и институт наконец перестал напоминать продолжение школы.

В свободное время я с забавной упёртостью изучала Киев.

Большую часть детства и всю юность я прожила за границей и город знала плохо. Но Киев мне нравился. Очень. Наверное, я была влюблена в него ещё заочно — по книгам Булгакова и Куприна, по рассказам мамы и бабушки, которые любили этот древний город какой-то особенной, почти семейной любовью. С этой любовью были связаны сотни моих детских воспоминаний.

Теперь я наверстывала упущенное.

Проводила время в Музее истории Киева, сидела в библиотеке и, главное, просто бродила по городу. Иногда одна, иногда с друзьями. Обычно отправлялась в свои походы сразу после лекций.

Между институтом, друзьями, книгами, театром и моей всё крепнущей влюблённостью в Киев времени оставалось немного.

Замуж я тоже не собиралась.

В СССР девушки выходили замуж рано — лет в двадцать. К концу института у большинства уже была семья, а у некоторых, кажется, и привычка к семейной жизни.

Мне же замуж совершенно не хотелось.

Мне вполне хватало друзей и «потженов» — так мои родители называли мальчиков, которые за мной ухаживали. От словосочетания «потенциальный жених». Слово было семейное, но очень удобное: потенциальный жених — ещё не жених, а так, перспективный материал.

Ухаживания я принимала с удовольствием. До тех пор, пока кто-нибудь не начинал покушаться на мою свободу. Всевозможных шовинистов и начинающих альфа-самцов я отбраковывала без долгих переговоров.

Большинство моих «потженов» были киевскими мальчиками из так называемых благополучных семей. В общем, порода была примерно одна. Они читали одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы, ходили на те же спектакли. Степень избалованности, интеллигентности и начитанности тоже различалась незначительно. Собственное мнение, правда, у каждого имелось, но снова стандартное, в большинстве случаев не совпадало с моим.

Зато таланты были разные.

Кто-то мог научить меня играть в теннис, кто-то — кататься верхом. Один был помешан на НЛО, другой прекрасно пел или играл на гитаре, третий умудрялся добывать редкие книги.

Один добывал для меня угрей — невиданную в те времена рыбу. Другой мог неожиданно появиться с корзинкой земляники или малины. Кто-то писал стихи, кто-то упражнялся в эпистолярном жанре.

Кстати, несколько писем и большинство стихов у меня сохранилось до сих пор.

В общем, мальчики старались. Окружали заботой, вниманием и всеми доступными средствами советского «потженства».

Но…

Они были милы.

И при этом удивительно одинаковы…

Где-то в середине третьего курса я встретилась с советским бюрократом. Точнее, он встретил меня на какой-то вечеринке.

Я его пропустила. Глаз не остановился, душа не откликнулась. Более того, я вообще не заметила этого человека, хотя впоследствии он утверждал, что нас тогда представили друг другу.

Он искал жену и почему-то решил, что я — его суженая-ряженая.

И всё… Началось.

Саша совершенно выбивался из толпы моих «потженов». Я даже не подозревала, что такие люди существуют. В окружении моей семьи их просто не было.

Саша был высокопоставленным советским бюрократом — работал в одном из самых высоких бюрократических учреждений города.

У него были деньги, карьера и красная книжечка, открывавшая если не все городские двери, то уж очень многие. А вместе с ними — доступ к кормушке отцов города, к дефицитам, знакомствам и прочим чудесам советской жизни.

Не хватало только жены.

Жены, которая правильно оттеняла бы сияние столь прекрасного бриллианта.

Саша был победитель.

Победитель советского разлива.

Но при этом в нём присутствовала совершенно особая бытовая развращённость человека — советикуса: пошловатость, мужицкая хитрость, полное отсутствие порядочности. Всё это он старательно прикрывал правильными словами — особенно при разговорах со мной и моей семьёй.

А я попалась.

Сначала — на Сашину необыкновенность.

Мне до безумия был интересен сам процесс его мышления. Помните профессора Выбегайло из «Понедельник начинается в субботу» — демагога и карьериста, создавшего своего знаменитого «неудовлетворённого желудочно-кадавра»?

Так вот, Саша был Выбегайло и кадавром в одном лице.

Я не могла поверить, что литературный персонаж вдруг материализовался передо мной. Причём не просто материализовался, а получил должность, красную книжечку и доступ к дефицитам.

Было забавно.

Начало

Он разузнал, где я учусь. Думаю, разузнал и всё о моей семье. Возможности у него были.

Пару раз он совершенно невзначай встретил меня возле института.

— У меня сегодня билеты в театр, — сообщал он как бы между прочим.

На спектакль, попасть на который простому смертному было практически невозможно.

Отказаться я не могла.

В другой раз у него оказались билеты на какой-то закрытый концерт.

В третий…

В общем, так было всегда.

Он был гораздо старше меня и обладал невероятной интуицией. Тут мы были примерно на равных, но у него за плечами был опыт работы с людьми, а у меня — пока только собственная интуиция.

Ко мне он двигался невероятно медленно. Думаю, взвешивал каждый шаг и каждое движение.

Он понимал, что я совершенно не вписываюсь в его окружение. Но был уверен, что со временем сможет меня стреножить — показать мне бесконечные возможности того мира, в котором он жил.

И он показывал.

Но тут случилась беда. Он влюбился. Серьёзно. До сердечной боли, до истерик.

Он влюбился в девочку-мустанга. В девочку-свободу. И, надо отдать ему должное, потихоньку начал очеловечиваться.

Он даже немного излечился от своего презрительно-высокомерного отношения к «небюрократическому» сословию.

До меня он делил людей на полезных и остальных. При встрече с новым человеком, после рукопожатия, следовал один и тот же вопрос:

— Что ты можешь?

Именно так. Не «как дела?», не «где работаешь?», не «чем интересуешься?».

Что ты можешь?

Доступ к колбасе? Мебели? Дефицитам?

Если Саша считал человека нужным, он продолжал с ним знакомство.

Если нет…

Тут знакомство, как правило, и заканчивалось.

Театр, кино, книги, живопись были для него, в сущности, мусором — годились разве что для создания имиджа.

Он мог «достать» билеты на спектакли Виктюка, «Жизель» с Колпаковой, фильмы Феллини и Бунюэля.

Но он не понимал ни оперы, ни балета, ни живописи и уж тем более этих странных фильмов Феллини, переполненных символами.

Мы говорили на совершенно разных языках.

Я пыталась понять его язык.

А он даже не подозревал, что существует другой.

Акула

Кстати, внешность у него была примечательная.

Высокий, прекрасно сложенный.

Мы пару раз ездили на дачу, и там он совершенно естественно, без малейшего смущения, моментально оголялся до нижнего белья, демонстрируя своё прекрасное сложение. Не только мне — моим родителям тоже. Видимо, человек был уверен: красота требует не только жертв, но и зрителей.

Я розовела. Родители посмеивались. Очередной «потжен». Очередной дачный аттракцион.

И волосы у него были великолепные — густые, волнистые, с рыжинкой.

Фас почти приятный.

А профиль…

В профиль он был похож на акулу.

Выдающийся акулий нос переходил в рот с мелкими острыми зубками. Мне всегда казалось, что своими мелкими острыми зубками он с удовольствием пережуёт любого, кто вдруг обнаружит собственное мнение.

И усмешка у него была с откровенно нахальным привкусом и лёгким оттенком сарказма.

Я не собиралась замуж. Не собиралась его переделывать. Не была в него влюблена.

Но он не снижал напора ни на мгновение.

Он пытался контролировать моё время и постепенно посвятил себя тому, чтобы всё моё более-менее свободное время я проводила с ним.
При этом он заботился о том, чтобы мне не было скучно. Контроль осуществлялся с максимальным комфортом для клиента.

Он сопровождал меня на вечеринки, но умел оставаться незаметным. Терпел моих друзей. Ревность выдавал очень дозированно. Словом, вёл себя безупречно. Почти профессионально.

И я совершенно не чувствовала, что задыхаюсь.

Его интуиция продолжала работать.

А потом он всё-таки не выдержал.

И «провалился».

Нам задали курсовую. Ничего особенно сложного, но требующего времени. Я должна была сделать пять-шесть чертежей, может быть, больше. Один чертеж – несколько дней работы.

Времени «на Сашу» стало гораздо меньше.

Он расстраивался, ныл, а потом…

Позвонил в мой институт руководителю проекта.

Помахал своей виртуальной красной книжечкой и попросил — не знаю, в каких выражениях и сколько ему это стоило — поставить мне оценку просто так.

И не просто пятёрку.

Пятёрку за работу, которой я вообще ещё не сделала.

И тут же прискакал ко мне — ластящийся, как милый собачонок, — ожидая заслуженной благодарности.

Шок.

Разочарование.

Злость.

Самое удивительное — он так и не понял, почему я в ярости.

В его мире это было совершенно нормально.

Я тебе — ты мне.

Услуга за услугу.

Связи для того и существуют, чтобы ими пользоваться.

Я немедленно прервала с ним все отношения.

По крайней мере, так я тогда думала.

И вот тут влюблённый мужчина сломался.

Он бухнулся передо мной на колени — публично! — и осыпал меня цветами.

Куда делся апломб? Куда делся сарказм?

Победитель лежал у моих ног.

А я страдала от пошлости происходящего и совершенно не знала, как себя вести.

Наверное, и это было продуманным шагом.

Слишком много глаз.

Слишком много чувств.

Извинялся он долго и очень настойчиво.

Потом в ход пошли подарки маме, запчасти для папиной «Волги» и ещё, и ещё, и ещё.

А затем снова появились театры, премьеры, кафе…

Победитель отступать не собирался.

Волгоград

Летом я уехала на практику в Волгоград.

Наша группа работала на Волгоградском тракторном заводе. Я попала в механический цех.

Работа поначалу была утомительная, а иногда и ночные смены. Нужно было освоить сверлильный станок.

Для меня однообразная работа была смерти подобна.

Но довольно скоро я обнаружила одну интересную особенность советского производства: если станок ломается, нужно ждать механика-наладчика. Иногда часами.

А в это время можно было сидеть над Волгой и читать.

Пару раз я внимательно наблюдала за наладкой. Потом освоила технологию самостоятельно и стала время от времени устраивать себе маленькие производственные каникулы: вытаскивала нужную детальку и станок останавливался, я уходила читать или учить английский, а когда становилось совестно — возвращалась, вставляла детальку на место и станок снова работал.

В конце концов я освоила и сверлильный, и токарный станки. Всего управлялась с пятью.

Но Саша проявился и здесь.

После первого разбирательства он, видимо, понял, что напрямую вмешиваться в мою жизнь не стоит, и начал искать обходные пути.

Узнав, что я собираюсь в Волгоград, он предложил помочь мне остаться в Киеве и поработать, например, в институте.

Я отказалась.

Тогда последовало второе предложение — работать в конторе при заводе.

Тоже отказалась.

Тогда Саша перешёл к артиллерийской подготовке.

Он пугал меня ночными сменами, рассказывал о плохой обстановке, добывал сведения о количестве аварий на производстве и вообще обстреливал меня аргументами со всех сторон.

И я сдалась.

Мы нашли цех на самом берегу Волги. Никто из наших там не работал — чего Саша, собственно, и добивался.

Цех оказался спокойным. Рядом со мной работала симпатичная женщина-наставник.

И ночные смены каким-то чудом тоже исчезли.

Как?

Каким образом Киевский Горисполком мог отменить ночные смены на Волгоградском тракторном заводе?

Этот вопрос я тогда предпочла не задавать.

Впрочем, в Советском Союзе вообще было много вещей, которые лучше не пытаться объяснять.

Даже общежитие у нас с Марал оказалось с удобствами.

Советская жизнь начинала подозрительно напоминать курорт.

Разумеется, Саша писал мне трогательные письма — что было совершенно не в его стиле. Слова давались ему тяжело, словно на каждое требовалось отдельное разрешение Горисполкома.

А потом приехал с инспекцией.

Неожиданно.

Он встретил меня у проходной — сияющий и лучезарный. Рядом стояла государственная «Волга» с водителем, который с насмешливой улыбкой наблюдал за его суетливостью.

Привёз мамины пирожки, целую кучу деликатесов из партийного распределителя и вообще выглядел человеком, который успешно выполнил важное государственное задание.

Правда, без курьёзов не обошлось.

Сидим мы в холле гостиницы за столиком на двоих — естественно, самой роскошной в городе.

Саша, как всегда, при параде: костюм, белая сорочка — государственная униформа. Только узел галстука слегка ослаблен, как знак того, что рабочий день закончился и началась светская жизнь.

Я с удивлением обнаруживаю, что вокруг нас суетятся работники гостиницы.

И тут понимаю: до сих пор я совершенно не представляла себе его настоящих возможностей. И, похоже, совершенно неправильно определяла собственное место в этой системе координат.

На столе стоит ваза с цветами.

В СССР.

В гостинице.

Ваза с живыми цветами.

Уже одно это производило впечатление.

Саша с довольно хамским видом отсылает официанта, который принёс напитки, и начинает доставать свои деликатесы. Время от времени он снова подзывает того же официанта и отдаёт ему какие-то совершенно идиотские распоряжения.

Мне становится стыдно.

Я начинаю злиться.

И вот в этот момент Саша достаёт из своего кожаного импортного портфельчика пачку «салфеток».

На салфетки тоже распространялся советский дефицит.

Он небрежно бросает пачку на стол и начинает её открывать.

У меня начинается почти истерика.

Но я изо всех сил сдерживаю смех. Мне до безумия интересно посмотреть на выражение его лица.

Саша долго мучается с упаковкой.

Наконец открывает.

Вынимает одну «салфетку».

Смотрит.

И с ужасом отбрасывает её сначала на стол.

Потом начинает торопливо запихивать в портфельчик всё остальное.

Это были женские прокладки.

Н-да.

За колонной хохочет официант. За стойкой кто-то закатывает глаза к потолку. Солиднейший швейцар прикрывает физиономию огромной лапой и вытирает слезы.

Саша красный как рак.

А я сижу как ни в чём не бывало.

Делаю вид, что ничего не заметила.

Свой хохот проглотила. Всё-таки я девочка из хорошей семьи.

Правда, с официантом мы понимающе переглянулись.

А когда я выходила, портье открыл передо мной дверь с глубоким поклоном и, не меняя выражения лица, прошептал:

— Высший пилотаж.

Тут я всё-таки чуть не подавилась.

Саша, надо отдать ему должное, пришёл в себя довольно быстро. Правда, коньячок выпил.

И расслабился.

А я на всё той же «Волге» — Саша называл её «Волжана» — укатила к Марал делиться впечатлениями и пирогами.

После моего возвращения в Киев я уже серьёзно подумывала о мальчике Лёше.

О моём будущем муже.

Хотя замуж я всё ещё не собиралась.